Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

А потом меня учили «манерам». О, это была отдельная пытка!

Старая монахиня Аглая, которую в мужской скит в виде исключения прислали из города, муштровала меня французскому и этикету. Я учила спряжения глаголов, пытаясь не сорваться на матерный русский, когда изящные фразы не лезли в голову. Реверансы в моём исполнении выглядели как приступ эпилепсии. Аглая заставляла меня часами ходить с книгой на голове и вести светские беседы о погоде и вышивке, в то время как под корсетом у меня зудели ссадины от уроков Феофана. Это был сюрреализм: утром я училась избивать людей, а вечером - правильно держать веер и обсуждать Гюго.

Но всё закончилось в конце февраля.

Снега навалило столько, что избы вросли в сугробы по самые окна. Мороз стоял такой, что каждый вдох впивался в лёгкие ледяной иглой. Небо висело свинцовым, низким давящим куполом, готовым выдать новую порцию ледяной крупы.

В один из таких вечеров, когда ветер завывал в трубе, как стая голодных волков, отец Зосима позвал меня. Он сидел у печи, сложив руки на коленях.

- Пора, милая, — сказал он тихо, не глядя на меня. – Завтра ты отправляешься в Петербург. Там присягнёшь служить Империи не жалея живота своего.

Слова Зосимы “ударили под дых”. Нет, я знала, что это когда-то случится. Но сейчас мне казалось, что меня выбрасывали в чужой мир, в пасть к империи, которой я была должна по праву своего дара. Я не выдержала. Опустившись на колени у ног отца Зосимы, просто зарыдала: горько, по-детски, уткнувшись лицом в жёсткую ткань его рясы, выплёскивая свои мысли, страхи, эмоции, скопившиеся за часы бессонных ночей. Старец не отстранился. Сухая тёплая ладонь легла мне на голову. Он гладил меня, как маленькую. Голос в полумраке кельи звучал удивительно мягко:

Утро встретило меня суетой. На на лавке в келье лежал добротный дорожный костюм из тёмно-синего сукна, отороченный мехом, и кожаный саквояж. Внутри, аккуратно сложенное, ждало своего часа платье для присяги. Сопровождать меня назначили инока Нифонта.- Ну-ну, полно тебе, дитя... Не плачь. Господь не даёт ноши не по силам. А ты сильная... В тебе стальной прочности больше, чем в десяти мужчинах. Ты там не одна будешь: я за тебя молиться стану каждую минуту. Помни, чему училась. Дверь в голове держи на замке… А теперь иди, деточка, поспи. Завтра начнётся твой настоящий путь. ***

Путь до Петербурга превратился в бесконечное белое марево. Путешествие длилось почти пять дней. Зимник был тяжёлым: экипаж на полозьях подбрасывало на ухабах, а мороз за бортом крепчал. Внутри кареты мы кутались в тяжёлые медвежьи полости. Нифонт постоянно возился с маленькой медной грелкой, наполненной углями, к которой мы по очереди прижимались ногами.

Иногда останавливались на почтовых станциях. Это были серые, слабо освещённые душные места, с застоявшимися запахами кислых щей, конского пота и дешёвого табака. Смотрители, завидев монаха и знатную с виду даму, суетились, подавали самовар, от которого валил густой пар. Я пила обжигающий чай с дегтярным привкусом, смотрела на обледенелые окна и понимала: с каждым верстовым столбом я всё дальше от скита.

К концу пятого дня небо над горизонтом окрасилось в грязный желтоватый цвет. В воздухе запахло дымом и большой водой. Впереди из тумана и снежной пыли начали проступать очертания Исаакиевского собора. Мы въезжали в Петербург, который после чистой белизны Карелии казался грязным, шумным и пугающе тесным.

Мы заселились в небольшую, но очень достойную гостиницу. Хозяин, немец с идеально прямой спиной и смешными усиками, лично проводил меня в номер.

- У вас два часа, Татиана, - тихо сказал Нифонт у двери. - За нами пришлют экипаж.

Когда часы на каминной полке мелодично оповестили обозначенное время, я уже была готова. Накинув суконное пальто, спустилась в холл, где меня уже ждал мой сопровождающий. Мы вышли на улицу и сели в тёмный экипаж, стоящий прямо у входа.

Город за окном проносился серыми пятнами: доходные дома, вывески, спешащие чиновники в шинелях. Копыта лошадей звонко цокали по обледенелой мостовой, а экипаж подпрыгивал так, будто извозчик поставил себе целью вытрясти из меня душу. Нифонт смотрел в окно и за всю дорогу не произнёс ни единого слова. Зато бывший «водитель» этого транспортного средства, чей дух почему-то решил прицепиться именно ко мне, всю дорогу нудел про овёс и про то, что «барин нынче жадный пошёл». Я тут же «выключила» его, чтобы не отвлекаться. Мой взгляд скользнул по белым перчаткам, по тёмно-синей юбке из тонкой хорошей шерсти. Мадам! Не иначе! В прошлой жизни я не особо жаловала юбки и платья. А теперь мне, похоже, придётся смириться с тем, что они будут моим основным гардеробом. Шляпка с вуалеткой вообще выводила меня из себя. Увидев себя в зеркало в гостинице, я раздражённо подумала: «Ё-моё… Мэри Поппинс… ».

Нет, слава Богу, шляпка была верхом лаконичности - аккуратная, без клумбы из шёлковых роз или чучела фазана на тулье. Но для меня, привыкшей к каскам для промышленного альпинизма и тёплым ушанкам, это сооружение на голове ощущалось как акт агрессии со стороны здешней моды. Вуалетка казалась мне отдельным видом извращения. Мир через неё выглядел так, будто у меня резко развилась катаракта. Но если смотреть на неё, как на защиту от мух… то вполне себе полезная штуковина…

Вскоре карета остановилась у массивного здания Синода. Сенатская площадь встретила нас порывистым ветром, который сразу же попытался сорвать с меня шедевр шляпника. Я прижала его рукой и поспешила за отцом Нифонтом к массивным дверям. Как только они за нами захлопнулись, шум улицы отрезало, словно мы попали в склеп.

Пройдя через вестибюль, поднялись по широкой лестнице, миновали анфиладу залов. И за всё время нашего пути не встретили ни одного живого существа. Что казалось весьма странным. Наконец мы подошли к двустворчатым дверям, и отец Нифонт распахнул их передо мной. Да это же храм!

Внутри уже собрались люди. Четыре женщины расположились порознь в разных углах притвора, словно отмечая пространство своим присутствием. Возле алтаря стояли Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор подошёл ко мне и, поприветствовав, сказал:

- С этого момента, Татьяна Фёдоровна, вы будете носить фамилию Ведовская. Документы, ключи от вашего нового дома я вручу вам завтра. Так как у меня есть к вам весьма серьёзный разговор.

Он кивком указал мне встать напротив церковника, после чего оглядел нас