Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Вера стояла в трех шагах от крыльца, у колодца. В руках у нее было ведро, в волосах — серая лента, на лице — то самое выражение мягкой готовности помочь, от которой меня тошнило шесть лет. Она увидела меня и улыбнулась.

— Лада Игнатьевна, — сказала она. — Рано же вы. Может, все же поешьте с нами? Глеб Борисович просили передать, что каша уже на столе.

Я не ответила. Я обошла ее по краю, чтобы не задеть плечом, и пошла по утоптанной тропинке к калитке. Снег хрустел, и я считала шаги, чтобы не сорваться. Сорок семь шагов до калитки. Сорок восемь. Сорок девять. Спиной я чувствовала, как Вера смотрит мне между лопаток, и эта тяжесть была знакомая, старая, как дом.

У калитки я остановилась. В кармане, кроме печати, лежал сложенный вчетверо лист с реестром долга, который я составила вчера вечером. Три тысячи серебром за шесть лет работы в этом доме. Я пересчитала по памяти: ежегодный жалованный оклад травницы по уставу вольницы — пятьсот. Итого три тысячи. Если совет откажется платить, я отнесу этот лист в реестр вольницы и попрошу Марью Берестову, старую повитуху из Затишья, заверить копию. Это будет моя публичная цена за шесть лет.

Я толкнула калитку. Петли скрипнули, и этот звук прошел по хребту холодом. На улице было тихо, серо, и снег валил крупой, не таял. Я пошла в Моховую напрямик, через старую просеку, чтобы не идти через деревню и не отвечать ни на чьи глаза. Шаг за шагом, считая, я думала о том, что сегодня ночью не открою ему дверь, даже если он будет стучать до утра. Это была первая ночь за шесть лет, когда я ложилась спать с ключом в замке, и я хотела запомнить, как это: лежать в темноте, зная, что никто не войдет.

Когда просека вывела меня на Моховую тропу, я остановилась перевести дух. За спиной, у дома Ардена, кто-то вышел на крыльцо. Я не обернулась. Я знала, что это Глеб, и знала, что он смотрит мне вслед, и знала, что сегодня я ему ничего не должна. Я поправила плащ, подтянула пояс, нащупала в кармане печать и пошла дальше. В Моховой меня ждала Дарина, и с ней нужно было говорить не про любовь, а про подпись.

— Если он войдет ночью, — сказала она, не оборачиваясь, — не открывайте.

— Я не открою, — пообещала я.

Когда она ушла, я подошла к двери, повернула ключ, и на этот раз он лег в замок как влитой. Под вязью на запястье впервые за весь день стало тихо. Ни пульса, ни звона. Просто ровная горячая полоса под кожей, будто там лежал маленький уголек, и я впервые подумала, что, может быть, он меня греет, а не жжет. Может быть, мне просто холодно одной в этом доме, и я уже шесть лет не различаю. Я села обратно за стол, обмакнула перо и дописала последнюю строку реестра. Утром Моховая, потом Веселое, потом развод у ворот. Я закрыла тетрадь, задула свечу и осталась в темноте ждать своего утра.

Перед обедом в траворезной стало тесно от чужих людей и своего знания. Я стояла у стола с чистой повязкой наготове, когда Катю Шум привели под руки две вольницы из Моховой. Бледная, с запавшими глазами, она прижимала к груди правую руку, и даже сквозь лен рубахи я видела, как плечо опухло и потемнело. В деревне поговаривали, что муж вывихнул ей сустав в припадке ревности. Здесь, в доме Ардена, об этом не говорили вслух. Здесь делали вид, что волчиц не ломают.

Я усадила Катю на табурет, размотала повязку. Запах старой крови и горелой ткани ударил в нос. Кость цела, но связки порваны, и под кожей уже пошло воспаление. Рядом, на скамье у стены, сидела Дарина Сокол, которая пришла якобы за мазью от кашля. Она пришла посмотреть, как я работаю. Это был мой шанс и мое испытание одновременно.

За спиной, у дверного косяка, переминались три стражника из северного крыла, посланные Верой. Вера стояла чуть поодаль, сложив руки на груди, и смотрела так, будто я резала ей по живому. На столе у окна лежал лист Брона о передаче траворезной. Бумага имела вес только пока я молчала.

Я промыла рану отваром коры, и Катя зашипела сквозь зубы.

— Терпи. Кость на месте, мясо заживет. Две недели не поднимать даже кружку.

— А если муж спросит, почему я не встаю?

— Скажешь, что лекарка запретила. Это правда. Моя правда.

Я наложила тугую повязку, закрепила лен полоской чистой ткани. Потом достала из сундука свой футляр с печатью травницы и поставила оттиск на реестре больных, рядом с именем Кати. Три подписи подряд: моя, Марты как свидетельницы, Дарины как соседки-лекаря. Четвертая появится, когда мальчика приведут ко мне под мою ответственность.

— Дайте ей воды, — велела я страже.

Старший стражник посмотрел на Веру. Та едва заметно кивнула.

— Реестр. Ты продолжаешь вести записи, хотя совет приостановил твою лицензию.

— Совет приостановил мою работу в доме Ардена. Не право вольницы. Эти больные пришли ко мне не как к жене альфы. Они пришли как к травнице. Если совет хочет оспорить мою лицензию, пусть пришлет поверенного и сядет со мной за стол. Не через стражу у двери.

Тишина стала плотной. Катя сжала здоровой рукой край табурета. Дарина поднялась, подошла к столу и положила ладонь на реестр.

— Я свидетельствую, что Лада Рейн оказала помощь вольнице Кате Шум по своему ремеслу. Как соседка-лекарь ставлю подпись.

— Ты вмешиваешься, Сокол.

— Я защищаю свое право. Если совет тронет эту лечебницу, следующей тронет мою. А я не собираюсь молча смотреть, как вы давите ремесло.

Вера отступила. Она поняла, что силой здесь не выйдет. Слишком много глаз.

В этот момент снаружи послышался конский топот и голоса. Дверь распахнулась, впустив запах холодной дорожной пыли. На пороге стоял Глеб Арден собственной персоной, в дорожном плаще, с мокрым от пота виском. Он приехал раньше, чем я думала. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Катю, на ее перевязанную руку, на стражу