Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

— Мы сделали это.

Мне следует отстраниться. Это интимное прикосновение излишне, задача выполнена, и нет ни одного протокола, разрешающего клиенту держать моё лицо в своих ладонях. Я всё это знаю, у меня есть сотни причин отстраниться, но я остаюсь ровно там, где был.

Моё Эфирное Ядро пульсирует, когда она проводит большим пальцем по моему подбородку. Я не хочу, чтобы она останавливалась, и, наверное, поэтому в моём сознании время замедляется. Я подаюсь навстречу её руке. Движение едва заметное, но я позволяю ему случиться.

Джесса замирает на секунду дольше, чем нужно. Затем опускает руку, отталкивается и встаёт на колени над люком. Она больше не смотрит на меня, и я благодарен ей за это. Понимаю: если бы она не прервала этот момент, у меня не хватило бы сил отстраниться.

Назад, к миссии. Нужно сохранить ясность ума.

— Сможешь открыть? — спрашивает она. — Теперь должно сработать.

Я киваю и тяну дверь. Внизу — лестница. Железные перекладины в шахте, вырубленной в скале, но дна не видно в темноте. Я направляю свет своих глаз вниз, чтобы Джесса видела, куда ступает; она перекидывает ноги на лестницу и начинает спуск. Я следую за ней, захлопывая люк у нас над головой.

Мы спускаемся в молчании. Я концентрируюсь на скрежете её ботинок по перекладинам и стоне железа под моим весом. Воздух становится холоднее и сырее с каждым метром. Спуск длится дольше, чем я ожидал, и когда мы наконец ступаем на твёрдую поверхность в тесной камере, темнота наверху кажется очень далекой.

Комната диаметром метра четыре с половиной. Всё, что я вижу — каменные стены, низкий потолок и старые факелы в кронштейнах. Вдоль одной стены тянутся полки, но всё, что на них когда-то лежало, давно истлело. В комнате сухо, сверху тянет лёгким сквозняком, приносящим запах соли.

Джесса останавливается в центре, её колотит от озноба. Она расстёгивает лямки рюкзака, и я делаю шаг к ней с полусформировавшимся намерением помочь. Но она быстро ставит рюкзак на пол, хватает край рубашки и стягивает её через голову.

Я быстро отступаю, но упираюсь в стену. Камера слишком мала, деваться некуда, и я знаю, что должен отвернуться, но не могу. Я стою, прижавшись к стене, и смотрю на неё.

Она стоит ко мне спиной. Я заворожён мягким изгибом её спины, бледной кожей, усеянной веснушками на плечах, и изгибом талии. Она заводит руки назад, расстёгивает бюстгальтер, затем спускает штаны и шагает из них. Она почти обнажена.

Мой член твердеет под стальной пластиной. Это происходит без моего согласия и без предупреждения, давление становится мучительным. Температура внутри меня растёт, а Эфирное Ядро колотится, пока я любуюсь её обнажённой кожей в серебристом свете собственных глаз. Я возбуждён и в равной мере испытываю ужас.

Я грешу. Это не мелкое отклонение, которое можно очистить и получить отпущение грехов. Это осознанно. Я знаю, что делаю, и всё равно продолжаю.

Со всеми заповедями, которые я был создан чтить, вопящими во мне, я стою там и смотрю на неё.

Я так замёрзла, что чувствую — ещё немного, и просто отрублюсь.

Мозги будто завёрнуты в вату, любая мысль тягучая, вялая, недодуманная. Я стою посреди комнаты в одних только промокших до нитки трусиках, вода стекает по ногам, а я не могу сообразить, что делать дальше. Я знаю, что надо закончить переодеваться. Скинула мокрые вещи, но на этом мыслительный процесс заглох, и теперь я коченею, сбитая с толку, а тело просто отказывается подчиняться.

Факелы. Сначала надо зажечь факелы.

Двигайся, Джесса. Просто начни двигаться.

Рюкзак валяется на полу там, где я его бросила. Я приседаю — мокрые трусы противно липнут к коже — и шарю внутри онемевшими пальцами. Я почти ничего не чувствую. Молния на внутреннем кармане поддаётся только с третьего раза, потому что пальцы не слушаются. Копаюсь, пока не нахожу пластиковый пакет со спичками, вытягиваю его.

Первая спичка ломается, как только я пытаюсь чиркнуть. Руки дрожат слишком сильно. Вторая загорается и тут же гаснет. Третья наконец срабатывает, и я прикрываю крохотный огонек ладонью, оберегая его, пока ковыляю к первому факелу. Подношу пламя к пропитанной маслом ткани, и — слава богу! — она вспыхивает. В темноте расцветает тёплый оранжевый свет.

Я подбегаю ко второму факелу, зажигаю его. Пламя разгорается, заливая камеру тёплым сиянием. Тени танцуют по стенам, но тепло огня почти не пробивается сквозь мою ледяную кожу. Хотя свет помогает. По крайней мере, я теперь вижу и могу хоть немного соображать.

Я поворачиваюсь к стальному серафиму, внезапно вспомнив, что он здесь, со мной. Он стоит у железной лестницы, неподвижный и безмолвный. Смотрит на меня.

И вот тут туман в голове рассеивается ровно настолько, чтобы я осознала, что натворила.

Я разделась перед своим телохранителем. Прикрываю грудь рукой. Соски от холода стали до неприличия твёрдыми, торчат, как острые камешки.

Серебряные глаза Кастиена прикованы ко мне. Свет факелов отражается от его стального тела, и кажется, что он соткан из огня и теней.

Я чувствую себя такой открытой, такой уязвимой. Несмотря на переохлаждение, лицо заливает жаром, и я знаю, что краснею — чувствую, как щёки горят. Потом возвращается логика. Он — машина, а не мужчина. Наверное, он сейчас просчитывает оценку угроз, или сканирует камеру на предмет слабых мест конструкции, или вычисляет, сколько времени осталось, пока температура моего тела не упадёт до критической. Ему плевать, что я голая. С чего бы его это стало волновать? Искусственный интеллект не испытывает влечения. Он не смотрит на меня так, как мужчина смотрит на женщину. Я веду себя смешно, смущаясь из-за того, что для него вообще не является событием.

Я разрываю зрительный контакт и поворачиваюсь к рюкзаку, выуживая полотенце и стопку сухой одежды. Руки всё ещё дрожат, из-за чего всё даётся в десять раз тяжелее. Цепляюсь большими пальцами за край трусиков и стягиваю их с бёдер. Влажная ткань шлёпается об каменный пол.

Я абсолютно голая.

Я чувствую взгляд Кастиена у себя на спине; тяжесть его взора ощущается как мягкое прикосновение между лопаток, стекающее вниз по позвоночнику. Я хватаю полотенце и быстро растираюсь, водя им по рукам, по животу, между ног, по бёдрам. Кожа стала розовой и саднит там, где грубая ткань дерёт её.

Натягиваю сухие трусики, воюя с резинкой; спортивный бюстгальтер удаётся застегнуть только с третьей попытки — пальцы по-прежнему не работают. Термобельё,