Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Говорят что? — спросил Зарг, хотя знал ответ.
— Говорят, — ровно произнёс Мальк, и голос его снова стал стальным, — что госпожа Эстара жестока. Что она капризна, безрассудна, «не в себе», что её прихоти ломают судьбы. Что люди у неё пропадают. Что она наказывает на арене за пустяки. Я читал донесения, Заргард. Я читал их и пил вино, чтобы не сжечь дом того, кто их писал, потому что злиться надо было не на писца — на эту женщину. Я верил в эти бумаги два года, что ты служил ей. Каждый мой шаг к вам делался с верой, что её нужно судить.
Зарг качнул головой:
— Она изменилась, отец.
— Я смотрел её дом своими глазами. Сегодня. Весь день.
— Тогда, что ты видел?
— Я видел ухоженных людей, которые не кланяются, а здороваются. Видел лазарет. Видел мальчишку за тестом. Видел тебя, учишь воинов не ради зрелища. — Мальк нахмурился, и между бровей у него легла глубокая складка. — И я не знаю, что я видел. Игра? Тонко сыгранная комедия для сурамарского гостя? Она знает, что за ней могут прийти стражи. Что за клеймо на сыне вэн Аррэна придут и сурово спросят. Может, она боится наказания и потому так быстро вас освободила. Она торгует вином с нашими купцами, у нее договора о поставках. Так измениться не под силу никому. Я не верю ей.
— Нет отец. Здесь ты не прав. Мира, она… она другая.
Зарг сказал это тихо, но так твёрдо, что Мальк замолчал.
— Ты не знаешь её, — продолжил Зарг. — Я знаю.
— Ты говоришь как влюблённый дурак, — отрезал Мальк.
— Я говорю как человек, который живёт в её доме. С ней.
— Человек, которого держали в клетке два года, — голос Малька поднялся, впервые за вечер, — который нёс клеймо её имени, и теперь этот человек защищает её перед отцом? Заргард! Они ломают таких, как ты, именно этим. Лаской. Словом. Хлебом за одним столом. Так приручают. Так держат крепче, чем цепями, потому что цепь видно, а это — нет!
— Она не приручала меня, — Зарг шагнул вперёд, и в его глазах впервые за разговор блеснула сталь арены, только теперь она была обращена на отца. — Она полюбила меня. И я её. Слышишь меня, отец? Да. Прямо. Без обходов и без стыда: я люблю её.
Наступила тишина такая, что было слышно, как потрескивает факел и где-то вдали перекликаются ночные сторожа.
Мальк стоял неподвижно. Только желваки заиграли на скулах, и кулаки сжались сами собой — старая привычка тела, которое сорок лет отвечало ударом на удар.
— Ты понимаешь, что ты говоришь? — процедил он. — Клятвенный Страж. Сын рода, у которого камень у гавани за плечами. И ты стоишь перед отцом и говоришь, что любишь хозяйку, которая годами гоняла тебя по песку?
— Она не гоняла меня. Она дала мне свободу, а я остался. По своей воле. Понимаешь? По своей воле, отец! Я хотел дать ей клятву, но она не принимает её, потому что не хочет, чтобы я был с ней не по своей воле, чтобы нас не связывало ничего. Только выбор. Свободный выбор, — Зарг дышал тяжело, но голос не дрожал. — Тебе больно это слышать. Мне тоже было больно, когда я понял, что чувствую к ней. Иногда я ненавидел себя за эти чувства, потому что знал, что скажешь ты. Я иду не против рода. Я не предаю клятву. Я просто сделал сам выбор кого мне любить.
— Сделал! — Мальк усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты сам слышишь себя? «Я просто сделал». Госпожа позволяет. Госпожа милует. Госпожа кормит с одного стола. Каждое твоё слово о ней — как её ошейник, только ты его не видишь. Ошейник, сотканный из её женской хитрой натуры.
— Это не ошейник, — тихо и страшно сказал Зарг. — Я с ней счастлив. Разве мама надела на тебя ошейник? Разве ты не сделал свой выбор, когда повел её к алтарю?
Мальк отвернулся. Прошёлся несколькими шагами по площадке — тяжёлыми, давящими. Остановился спиной к сыну. Плечи его дрогнули едва-едва, но Зарг увидел.
— Твоя мать, — сказал Мальк в темноту, — будет плакать, когда услышит это. Не от гнева. От горя. Она три года шила вам рубахи, а сын её влюбился в ту, чьё клеймо носил.
— Тогда она должна услышать и другое, — Зарг подошёл ближе, встал рядом, глядя туда же, куда смотрел отец. — Что клеймо снято. Что вольная настоящая. Что её сын не сломлен, не приручён и не унижен, а он жив, и он любит, и его любят. Разве не этого она ждала три года? Не этого ли вы оба ждали, чтобы мы были живы?
Мальк молчал долго. Так долго, что Зарг уже начал думать, что разговор окончен.
— Я не знал, — произнёс наконец Мальк глухо. — Я не знал, что ты не просто выжил. Что ты вырос. Что ты стал мужчиной, который говорит своему отцу «да» в лицо, не отводя глаз. — Он повернулся. Лицо у него было измученное, гнев боролся в нём с чем-то другим, более тяжёлым. — Такого сына я не готовил. Я готовил Стража. Великого Стража Сурамара.
— Ты вырастил человека. Просто он повзрослел не там, где ты хотел.
— Если она играет с твоими чувствами Заргард, и я это увижу, тогда уже ничто не спасёт её. Клянусь камнем у гавани.
— Она не играет, — сказал Зарг спокойно.
— Это я решу, — отрезал Мальк.
Он повернулся и пошёл к дому тяжёлыми шагами человека, который нёс в себе слишком много для одного вечера. А Зарг остался стоять на площадке и смотрел ему вслед.