Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Мы остаёмся, — сказал Торн. — Будем тренировать воинов. Зарг нас учил. Теперь мы передадим это другим.
— И казармы возьму на себя, — добавил Рэйг. — Порядок, учёт, дисциплина. Это я умею. Только учить буду так, как нас учил Зарг: не кнутом.
А потом Нелла чуть покраснев, глядя в пол, тихо сказала, взяв Дарена за руку:
— Мы решили пожениться, госпожа.
Мира подошла к ней и обняла крепко, по-настоящему, не как госпожа, а как человек, который знает: счастье других — это тоже его ответственность.
— Я рада за вас, — прошептала она. — Я очень рада. Свадьба – это чудесно! Мы тебе такое платье закажем, что все обзавидуются.
Нелла всхлипнула и закивала, и по залу прошёл тёплый, живой смех.
Потом Мира снова отошла в центр и обвела взглядом каждое лицо.
— Вы свободны, — сказала она каждому, глядя прямо в глаза. — И, если хотите служить дальше я приму вашу службу. Но только как свободный выбор. Не потому, что некуда идти. Не из страха. Из выбора.
Люди ещё не до конца понимали — головы кружились, слова были слишком большими для одного дня. И Мира говорила дальше, просто, понятно, как говорят с теми, кто оглох от неожиданного добра: дом отныне не бьёт. Дом спрашивает. Дом платит жалованье тем, кто служит, и тем, кто захочет уйти, даст вольную без единого слова попирания.
А в конце она повернулась к Тэрвину и сказала при всех:
— Тэрвин. По каждому, кто пожелает, приготовь бумагу на вольную. Готовь её сам, я подпишу при свидетелях. Но ты знаешь наш закон лучше меня: вольный человек становится не тогда, когда бумага написана, а тогда, когда Судейство в Ларии снимет с него клеймо и внесёт имя в книги. Поэтому слушай приказ. Со списком и людьми поедешь в столицу ты, и будешь возить их группами, по шесть человек каждый день, пока не проведёшь всех. Распредели часы, дни и группы сам или со своими помощниками, как сочтёшь верным. Кто едет в первый день, кто во второй, кто в третий, кто в последний — всё запиши, всем объяви, никого не пропусти. Дом Эстара доведёт каждого до чистого плеча. Обещание дома — это не слова. Это пергамент с печатью и клеймо, снятое по закону.
— Будет исполнено, госпожа, — Тэрвин уже держал перо. — По шесть в день. Со всеми бумагами и подорожными.
— Завтра с утра я в кабинете готова выслушать каждого, где мы поговорим и всё с каждым обсудим. После завтрака начнётся приём. Заходите по одному и ничего не бойтесь.
— Госпожа… — Печник выступил из ряда, комкая в руках шляпу — шляпу, которой у печников отродясь не было, Нелла сшила ему на прошлой неделе. — А кто же будет служить… э-э… вам, если уйдут?
— Будем искать новых работников, — ответила Мира. — Свободных. А если у кого-то из вас есть кто-то на примете… — она обвела зал взглядом, и голос её стал тише, а оттого весомее, — если ваши родные и близкие служат рабами у кого-либо из господ, то я готова их выкупить и привести в наш дом. Купчая, вольная, снятие клейма — всё по закону, всё за счёт дома. Пишите имена Тэрвину. Деньги у дома есть. Воля — тоже.
Люди переглянулись, зашептались, качали головами, но не в отказ, а так, качают те, кто боится поверить в то, что слышит.
— Поэтому завтра мы с каждым обсудим, — закончила Мира. — Тэрвин и Энджил мои управляющие. Они будут всё записывать, запоминать и действовать.
И вскоре в зале уже звучали вопросы — сначала робкие, потом всё смелее, всё прямее. Про жалованье и его дни. Про землю, которую можно просить в держание. Про то, может ли вольный уйти, а потом вернуться и не будет ли это стыдно. На всё отвечала Мира или Тэрвин, и с каждым ответом зал дышал ровнее.
И Мира не заметила, что у колонны в конце зала всё это время стоял Мальк вэн Аррэн. Со стражами. Они стояли молча, в тени, в стороне и не двинулись ни на шаг. Рядом с отцом стоял Зарг.
Пока зал гудел, Тэрвин уже работал.
Он разложил на столе список, перо, чистые листы и начал составлять группы. Осторожно, по-хозяйски: старики — в первые дни, чтобы не уставали в столичной очереди; семейные — вместе, чтобы в дороге были не одни; тех, кто ещё не мог поверить своему счастью, он записывал с самыми надёжными людьми дома — с Торном, с Рэйгом, с Дареном, с Неллой, со старой Мартой, чтобы было кому сжать за плечо в очереди у Судейства.
А потом произошло то, чего ждали все и чего боялись одновременно.
Из заднего ряда вышел конюх Гарран.
Тот самый, тридцать один год службы, чьё имя она прочла первым. Старик, который выхаживал жеребят этого дома ещё при отце Мираэллы. Он прошёл через зал медленно, опираясь на палку, и все расступались перед ним, и в наступившей тишине его шаги стучали, как сердце.
— Госпожа, — сказал он. — Не гневайся. Но я уйду.
По залу прошёл шёпот ужаснувшийся, обрывистый. Кухарка у стены побледнела. Нелла сделала шаг к Мире и остановилась.
Гарран стоял, ссутулившись, сжимая палку обеими руками, и смотрел не на Миру — в пол.
— Мне семьдесят один год, госпожа. У меня в деревне Ларвище младший брат. Хромой. Живёт один. Кто-то должен принести ему дров, пока мы оба живы. Кто-то должен закрыть ему глаза, когда придёт время. — Он поднял голову, и глаза у него были сухие уже выплаканные за все ночи. — Я тридцать один год говорил себе: «Нельзя. Ты — раб. Тебя могут продать, отнять, увезти». А теперь вы говорите: можно. Так дайте же мне уйти, госпожа, пока не передумал сам.
И Мира — она сама почувствовала, как замер зал, как за колонной, кажется, даже стражи перестали дышать, — сделала то, что было труднее всего: не подошла. Не удержала. Не стала говорить про золотые годы, про верность, про «а как же конюшня».
Она поклонилась ему. Старому рабу. Низко — так, как кланяются свободному человеку.
— Ты уходишь свободным, Гарран, — сказала она. — Тэрвин запишет тебя в первую группу: завтра, с рассветом, повозка будет у ворот.