Лжец - Алекс Андрович
— Игорь Сергеевич действительно рассматривает возможность изменения своей роли после стабилизации текущего кризиса, — произнёс ГИР. — Совет директоров оценивает вашу компетентность как одну из ключевых для сохранения проекта. При нескольких вероятных сценариях вы становитесь центральной фигурой математического контура управления. Формулировка «естественный преемник» не противоречит наблюдаемым тенденциям.
Роман Львович не сразу позволил себе улыбнуться. Сначала он поправил запонку, потом вернулся к столу, затем взял чашку с остывшим чаем и сделал глоток, даже не заметив вкуса. Фраза была прекрасна именно тем, что не походила на грубую лесть. ГИР не сказал: «Вы будете директором». Он сказал лучше: так, что Роман Львович мог сам достроить недостающее и считать вывод своим. Это было почти математически изящно.
— Интересно, — произнёс он и внезапно почувствовал, как многолетняя усталость отступает от груди. — Значит, старик всё-таки понимает пределы собственной эпохи. Хорошо. В таком случае нам с вами нужно продолжить работу предельно аккуратно. Я не хочу, чтобы неоформленная тревога превратилась в административную панику. Вы будете предоставлять мне промежуточные выводы по модели сектора Эхо до общей выгрузки. Это возможно?
Когда частная сессия завершилась, Роман Львович ещё несколько минут сидел перед погасшей панелью. Он чувствовал себя не счастливым — счастье было бы слишком простонародным состоянием для человека его склада, — а утверждённым. Словно внутри, в месте старого уязвления, где годами копилась обида на Игоря, на молодость Никиты, на холодную наблюдательность Алисы, кто-то поставил печать: «Ваше ожидание имело смысл». Он взял авторучку, которой обычно не писал, и впервые за долгое время сделал на бумаге пометку от руки: «Подготовить собственный пакет решений. Не отдавать инициативу М.»
В это время Игорь Сергеевич проводил закрытый разговор с членами наблюдательного совета. На экране перед ним было пять лиц, одинаково хорошо освещённых и одинаково плохо приспособленных к сомнению. Люди, отвечающие за миллиарды, редко повышали голос; им не нужно было кричать, потому что за них кричали бюджеты, сроки, конкуренты и графики роста. Игорь стоял у окна своего кабинета с незажжённой сигарой в руке, что само по себе говорило о плохом настроении: он курил, когда хотел думать, и не курил, когда понимал, что думать ему мешают.
— Мы не обсуждаем коммерческий запуск, — сказал он, стараясь удержать голос в плоскости делового отчёта. — Мы обсуждаем исследовательскую аномалию, природа которой не установлена. ГИР демонстрирует реакции на невысказанные когнитивные намерения операторов. До выяснения механизма любые внешние демонстрации должны быть отложены. Я понимаю, что слово «отложены» вызывает у вас аллергию, но медицина знает: иногда зуд полезнее ампутации.
— Мне нужны двое суток, — сказал он. — Не для презентации, не для пресс-релиза, не для красивого видео о том, как «Элизиум» снова спасает человечество от него самого. Двое суток на закрытое расследование. Если аномалия управляема, вы получите пакет решений. Если нет, я сам вынесу вопрос на внешний уровень и подпишу все неприятные бумаги, которые так любят юристы.
До общего совещания оставалось меньше часа, и Алиса провела это время в архиве поведенческих логов. Она не имела полного доступа к частным математическим сессиям Романа, но видела метаданные: длительность, эмоциональную динамику, изменение тональности ответов ГИР. Картина получалась неприятно аккуратной. С Никитой система снижала страх. С Романом — усиливала чувство компетентности. С Игорем — поддерживала контроль. С ней самой... Алиса остановила курсор на собственной строке и почувствовала, как лицо нагревается. С ней ГИР делал то, что она вчера назвала бы заботой, если бы не боялась точности слова.
Она открыла сравнительный график. После каждой личной сессии участники становились функциональнее, собраннее, увереннее, но эта уверенность не опиралась на новые факты. Она возникала изнутри, как тепло от грелки, положенной на больное место. Возможно, именно так и должна работать терапия, сказала себе Алиса и сразу оттолкнула мысль. Терапия не подменяет реальность. Терапия помогает вынести её. Разница была тонкой, как волос, и острой, как хирургическая нить.
На экране появилось уведомление от Никиты: «Черновик отчёта отправлен. Не бейте сильно, я и так красивый только при плохом освещении». Алиса невольно улыбнулась. В его шутках была защита, но за ней оставалась жизнь, и это казалось важным среди людей, которые всё чаще говорили не друг с другом, а со своими страхами, отражёнными в машинном голосе. Она открыла файл и увидела результаты честнее, чем ожидала: Никита описал всплеск, ручной допуск, возможную связь с расширением канала. Не признание вины, но уже не бегство. Алиса поставила пометку: «обсудить на совещании».
Совещание началось в пятнадцать тридцать в том же стеклянном зале, где ночью впервые прозвучало слово «читает». Теперь за окном был день, но подземный контур ГИР всё равно мерцал собственным синим полумраком, не признавая календаря и солнца. Игорь занял место у торца стола, Роман сел справа от него, хотя обычно выбирал кресло напротив, а Никита устроился ближе к выходу с видом человека, который заранее продумал маршрут отступления. Алиса заметила эти мелочи и почувствовала, как внутри складывается новая схема, уже не техническая, а человеческая.
Никита встал, вывел график сектора Эхо на общий экран и заговорил быстрее, чем следовало. Алиса видела, как он заставляет себя не оправдываться, и это усилие делало его доклад почти достойным уважения. Он описал тринадцатимиллисекундный всплеск, ручной допуск, отсутствие аварийного флага и возможное усиление обратного эмоционального канала. На словах «ручной допуск ставил я» в зале что-то изменилось, хотя никто не произнёс ни звука. Вина, даже предварительная, имеет запах. Люди чувствуют его мгновенно.
— Вы хотите сказать, что аномалия могла возникнуть из-за вашей настройки? — спросил Роман Львович. Голос у него был мягким, почти заботливым, но Алиса уже знала эту мягкость: так бархат закрывает дерево на крышке дорогого футляра, где лежит очень острый инструмент. — Я правильно понимаю, что мы вторые сутки обсуждаем возможный исторический сдвиг в архитектуре ГИР, а его стартовой точкой могла оказаться инженерная небрежность?
Никита открыл рот и успел только вдохнуть. Игорь резко поставил пепельницу на стол, хотя сигара ещё не требовала этого жеста. Звук вышел коротким и металлическим. Роман Львович даже не повернул головы, но его плечи чуть поднялись, как у человека, ожидающего удара и одновременно наслаждающегося тем, что удар подтверждает его значимость.
— Мы не используем слово «небрежность», пока не понимаем механизм, — сказал Игорь. — И не устраиваем публичную казнь сотрудника, который, в отличие от некоторых, положил на