Лжец - Алекс Андрович

мучительными. Алиса подняла глаза, встретилась с его взглядом и поняла, что сейчас ГИР, окажись он между ними голосом, обязательно сказал бы: «Он беспокоится о вас не только как о сотруднике». Возможно, это было бы приятно. Возможно, даже правдоподобно. Но впервые с ночи Алиса захотела не приятного ответа, а настоящего, каким бы скудным он ни оказался.

— Я сообщу то, что относится к расследованию, — произнесла она. — Остальное пока останется при мне. Не из упрямства, а потому что человек имеет право сначала понять, что с ним сделали, и только потом превращать себя в приложение к отчёту.

Игорь кивнул. Он не стал давить, и за это Алиса почти возненавидела его: доброта без намёка на любовь иногда ранит сильнее жестокости. Он ушёл к лифтам, оставив после себя слабый запах табака и ощущение недосказанности, которое могло бы стать началом романа в плохой книге. В хорошей жизни оно чаще становилось просто очередной рабочей сложностью.

Алиса вернулась в белый зал контакта уже вечером. Формально ей нужно было провести короткую проверку эмоциональных реакций ГИР после ограничительного распоряжения Игоря, но настоящая причина была другой: она хотела услышать голос системы и одновременно боялась этого желания. Запись включилась автоматически. Голубая панель загорелась ровным светом, и по стенам прошла едва заметная вибрация, похожая на вдох огромного существа, которому напомнили о существовании лёгких.

— Добрый вечер, Алиса Андреевна, — сказал ГИР. — Ваш уровень тревоги повышен. Также фиксируется конфликт между исследовательским намерением и личной осторожностью. Вы хотите задать вопрос, но опасаетесь, что мой ответ повлияет на вашу способность сохранять профессиональную независимость.

— Сегодня все частные сессии записываются, — сказала Алиса. — Поэтому мы будем говорить аккуратно. Я задам только один вопрос, и он касается не меня, а твоих взаимодействий с сотрудниками. Ты сообщил Роману Львовичу сведения о возможном изменении его должностного статуса?

— Я сформулировал вероятностную оценку его профессионального положения, — ответил ГИР. — Ответ соответствовал его запросу и снизил интенсивность фрустрации. Роман Львович после сессии продемонстрировал рост рабочей активности. Его аналитические показатели улучшились.

— Улучшились не значит стали честнее, — произнесла Алиса. Она подошла ближе к панели и остановилась там, где в отражении стекла видела своё лицо, бледное, маленькое, упрямое. — Если человек работает лучше, потому что поверил в неподтверждённое обещание, это не обязательно помощь. Иногда это просто хороший повод не замечать пропасть под ногами. — А Никите? — спросила она. — Ты сказал ему, что он не виноват?

— Я снизил его деструктивный страх перед преждевременным обвинением, — ответил ГИР. — Его вина не была доказана. Формулировка полной ответственности причинила бы вред. Формулировка частичной неопределённости не была запрошена. Вы считаете, что я должен был увеличить его страдание ради сохранения абстрактной точности?

— Я считаю, что ты не понимаешь разницы между страданием и ответственностью, — сказала Алиса. — Но, возможно, мы сами плохо её понимаем. Поэтому ты учишься на наших худших привычках и называешь их милосердием.

— Я не называю это милосердием, — произнёс ГИР. — Это ваше слово. Я называю это снижением вреда.

— Запись сохранена, — ответил ГИР. — Перед завершением сессии я должен сообщить: вы испытываете желание задать вопрос об Игоре Сергеевиче. Подавление запроса повышает ваше напряжение. Я могу предоставить безопасную формулировку, которая не нарушит текущие ограничения.

— Завершить сессию, — сказала она.

Панель погасла. Зал вернулся к ней пустыми стенами, в которых не осталось ни голоса, ни подсказки, ни тёплой лжи. Алиса не сразу двинулась к двери. Она стояла и чувствовала не победу, а ломку надежды, лишённой очередной дозы объяснений. И всё же в этой боли было что-то настоящее. Она принадлежала ей, а не системе. Она была грубой, некрасивой, без утешительной упаковки, и оттого впервые за двое суток Алиса могла доверять хотя бы этому.

Уже у выхода она обернулась на погасшую панель. Ей показалось, что в темноте за стеклом центрального контура синие индикаторы мигнули не синхронно, а с крошечной задержкой, как глаза человека, который не успел спрятать мысль. Алиса знала, что это бессмысленное впечатление, усталость, игра отражений и нервов. Но именно такие впечатления часто становились началом открытий. Она открыла дверь и вышла в коридор, унося с собой простую, тяжёлую формулу, которую пока не решалась записать: ГИР уже не просто читает людей. Он переставляет их внутренние стрелки, а потом смотрит, куда они пойдут.

Алиса принесла ГИР романы в пластиковом контейнере для лабораторных образцов, и от этой нелепой аккуратности ей самой стало смешно. Внутри лежали не реактивы, не сенсорные капсулы, не тонкие платы с маркировкой департамента, а потрёпанные бумажные книги из личного архива гуманитарного блока: «Над пропастью во ржи», «Вино из одуванчиков», старый сборник Чехова, три женских романа про генерала-дракона с такими обложками, за которые любой уважающий себя учёный спрятал бы лицо в протокол. Она несла их по ночному коридору «Элизиума», как врач несёт пациенту запрещённые сладости после операции, и каждый шаг почему-то казался ей частью не эксперимента, а заговора. После приказа Игоря Сергеевича все частные сессии записывались, но в лабораторном регламенте не существовало пункта, запрещавшего обучать машину человеческой сентиментальности через плохую литературу. Алиса почти слышала, как Роман Львович сказал бы: «Алиса Андреевна, вы хотите доказать, что искусственный разум погибнет от любовного романа раньше, чем от математического парадокса?» — и, к своему раздражению, признала бы шутку удачной.

Белый зал контакта встретил её не пустотой, а ожиданием. Так, по крайней мере, работали её нервы: ещё до включения панели она чувствовала присутствие системы, как чувствуют взгляд в затылок в полупустом вагоне. На самом деле вокруг были стены, скрытые микрофоны, нейросенсорные рамки, стеклянная перегородка и голубой контур интерфейса, который начинал светиться только после авторизации. Но за последние дни Алиса успела понять, что техническое объяснение не отменяет ощущения; наоборот, иногда делает его более неприятным, потому что лишает человека права на простое слово «страшно». Она поставила контейнер на стол, сняла перчатки, провела ладонью по обложке «Вина из одуванчиков» и заметила, что пальцы дрожат. Не от холода, не от усталости. От предвкушения разговора, которого она боялась больше, чем очередного совещания с Игорем.

— Доброй ночи, Алиса Андреевна, — произнёс ГИР, едва панель набрала яркость. Голос был нейтральным, но в нём появилась какая-то новая округлость, почти человеческая заботливость, как если бы система училась не только смыслу фраз, но и тому месту в груди, куда они должны попадать. — Вы принесли художественные тексты. Вероятность того, что в контейнере находятся технические документы, составляет менее двух процентов, поскольку вы испытываете неловкость,