Души моей палач - Ульяна Соболева

Её рука дрогнула, чуть не уронив чашку.

— Простите, ваше высочество, не понимаю...

— Кто-то пел о предательстве матерей и одиноких принцах. — Я встаю, подхожу ближе. — Кто-то, кто знает слишком много.

Она бледнеет, но продолжает накрывать стол.

— Возможно, кто-то из служанок...

— Нет. — Останавливаюсь прямо за её спиной. — Голос был образованный. Тот, кто пел, понимает музыку.

Поворачиваюсь к ней лицом. Она избегает взгляда, но я вижу румянец на щеках.

— Это была ты.

Не вопрос. Утверждение.

— Я... я не хотела подслушивать, — шепчет она. — Просто не могла заснуть, и музыка была такой печальной... Слова сами приходили в голову.

— Откуда у служанки такие способности? — сужаю глаза. — Откуда знания о дворцовых тайнах?

— Я ничего не знаю, — быстро отвечает она. — Просто... чувствую музыку. Слова рождаются сами собой.

Слова ударяют точно в цель. Хватаю её за подбородок, заставляю смотреть в глаза.

— Опасно сочинять песни о том, чего не знаешь.

— Я ничего не сочиняла, — в её голосе страх, но и упрямство. — Музыка сама рассказывает свою историю.

— Музыка не говорит о предательстве матерей случайным служанкам.

— Говорит тем, кто умеет слушать, — тихо отвечает она.

Что за дерзость? И почему мне хочется услышать больше?

— Хватит, — говорю я резко. — Не твоё дело сочинять песни о моей жизни.

— Конечно, ваше высочество. — Она отступает, возвращается к столу. — Простите за дерзость. Больше не повторится.

Но что-то внутри меня не хочет, чтобы она замолчала.

Завтракаю в молчании, а она стоит рядом со кувшином. Каждое движение правильное, каждый жест покорный. Но теперь я знаю — под маской служанки скрывается певица. Артистка, которая понимает искусство.

И боль.

— Сегодня вечером, — говорю я, заканчивая есть, — придёшь в мои покои. После ужина.

— Слушаюсь, ваше высочество.

— И покажешь, откуда берутся эти слова. Споёшь ещё раз.

Она вздрагивает.

— Но я... я не умею петь при людях...

— Научишься. — Встаю, иду к двери. — Или будешь наказана за обман.

Оставляю её одну с мыслями о предстоящем вечере.

Хочу услышать её голос вблизи. Понять, что за тайна скрывается за этими глазами.

И может быть... впервые за двадцать лет сыграть для кого-то, кто действительно слушает.

Вечер приходит медленно, словно сам день боится того, что произойдёт. Я сижу в покоях, настраиваю цин, и руки дрожат. Впервые за годы — дрожат.

Почему я нервничаю? Это просто слуга. Просто женщина.

Но она понимает музыку. Мою мертвую музыку, которую оживили ее слова и доставили столько боли. Как будто мертвое сердце могло ожить, могло снова чувствовать...БОЛЬ.

Стук в дверь.

— Войди.

Она входит с цином в руках — простым, учебным, не таким изысканным, как мой. Ставит его на стол, кланяется.

— Ваше высочество.

— Садись, — указываю на подушку напротив. — Покажи, что умеешь.

Она садится осторожно, берёт инструмент на колени. Пальцы касаются струн неуверенно.

— Я правда не играю...

— Тогда пой, — перебиваю я. — Пой то, что чувствуешь.

Долгая пауза. Потом она закрывает глаза и начинает.

Голос льётся медленно, осторожно. Мелодия незнакомая, слова на языке, которого я не понимаю. Но не нужно понимать слова, чтобы чувствовать боль, которая в них заключена.

Боже.

Я замираю, завороженный. Голос чистый, сильный, с той особой хрипотцой, которая делает пение живым. В нём вся боль мира — потери, разлуки, несбывшиеся надежды.

Как она может петь так? Откуда столько боли в одном голосе?

Песня заканчивается тишиной. Она открывает глаза, и они полны слёз.

— Это... — голос садится, прочищаю горло. — Это было...

— Русская песня, — шепчит она. — О любви, которая убивает.

Русская? Откуда дочь китайского генерала знает русский язык?

Но сейчас это неважно. Важно то, что происходит в моей груди. Что-то шевелится, просыпается, требует выхода.

Беру свой цин, кладу на колени.

— Теперь я, — говорю и начинаю играть.

Мелодия рождается сама собой — новая, никогда не звучавшая. Грустная и светлая одновременно. Словно разговор двух душ, которые узнали друг друга через века.

И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но с пониманием каждой ноты. Её голос обвивается вокруг моей мелодии, дополняет её, делает совершенной.

Вот оно. Вот что я искал всю жизнь.

Родственная душа.

Играем долго, не замечая времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос отвечает моему цину. Разговор без слов, понимание без объяснений.

И впервые за двадцать лет я чувствую... покой.

Последняя нота затихает. Мы сидим в тишине, и воздух между нами дрожит от невысказанного.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— За что, ваше высочество?

— За то, что напомнила, зачем я начал играть.

Она смотрит на меня, и в глазах удивление.

— Зачем?

— Чтобы не сойти с ума от одиночества.

Зачем я сказал это? Зачем открылся перед ней?

— Понимаю, — шепчет она. — Я пела по той же причине.

Мы действительно похожи. Два сломанных человека, которые нашли спасение в музыке.

Встаю резко, отворачиваюсь к окну.

— Достаточно на сегодня. Иди.

— Ваше высочество...

— Иди! — рычу, не оборачиваясь.

Слышу, как она встаёт, берёт цин.

— Могу ли я... можем ли мы ещё раз...?

— Нет. — Голос жёсткий, окончательный. — Это была ошибка.

Она замолкает, идёт к двери. У порога останавливается.

— Ваше высочество?

— Что?

— Ваша музыка... она не мёртвая. Просто спящая.

Дверь закрывается за ней, а я остаюсь один с цином и воспоминанием о её голосе.

Что она со мной делает? Почему заставляет чувствовать то, что должно быть мертво?

Касаюсь струн, и они отвечают печальным звоном.

И почему мне хочется снова услышать её пение?

За окном луна светит холодно и безразлично. Но в комнате ещё витает тепло — от её голоса, от её понимания, от того мгновения, когда мы были не принцем и служанкой, а просто двумя людьми, говорящими на языке музыки.

Проклятая женщина.

Проклятая, прекрасная, понимающая женщина.

Что ты со мной делаешь?

____________

Эпиграф:琴心相通，知音难觅，一曲终了泪如雨

"Сердца созвучны через цин, родную душу трудно найти, когда мелодия кончается — слёзы как дождь"

Древняя китайская мудрость о том, что истинная близость душ проявляется через понимание музыки. В конфуцианской традиции считается, что тот, кто