Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб
На пороге, чуть пригнувшись под низкой притолокой, стоит Лев.
— Дым видно через полдвора, — говорит он вместо приветствия, окидывая взглядом мои жалкие попытки. — Ты либо спалишь домик, либо всех передушишь. Дай сюда.
— Я справляюсь… вот почти зажгла уже…
— Ты дымишь, в домике уже не продохнуть… ты хоть представляешь как это опасно?.
— Я почти научилась… Иди спать.
— Крылова…
Я послушно отступаю, скрещиваю руки на груди и наблюдаю, как он опускается на корточки у печки. Уверенные, скупые движения, ни единого лишнего жеста — и через пару секунд пламя весело трещит в топке, разгоняя по комнате тепло и запах смолы.
— Спасибо, — говорю я тихо.
Он поднимается на ноги и оказывается вдруг очень близко, потому что комната крохотная и отступать особо некуда. С его-то габаритами…
— Ты всегда так? — говорит он, и в его голосе странная смесь раздражения и чего-то куда более мягкого. — Тушишь чужие костры, стираешь чужую форму, разводишь чужой огонь, если он вдруг не разгорается. А кто разведет огонь для тебя, Крылова?
Вопрос застает меня врасплох настолько, что я на секунду забываю, как дышать.
Никто и никогда не спрашивал меня об этом так прямо.
— Я справляюсь сама, — говорю я, но голос предательски садится до шепота.
Расстояние между нами сейчас можно измерить в сантиметрах. Печка отбрасывает на его скулы теплый, дрожащий свет, и обычно ледяное лицо Льва вдруг кажется совсем живым — мягким, голодным, настоящим. Хочется коснуться. Просто провести пальцами по этой теплой линии, почувствовать, как под кожей бьется кровь.
— Знаю, — тихо отвечает он и поднимает руку. Осторожно, будто боится, что я исчезну от одного лишнего движения. Убирает прядь волос с моего лица, и кончики его пальцев касаются щеки дольше, чем нужно. — Именно поэтому мне до дрожи хочется хотя бы раз сделать что-то за тебя. Просто так. Без списка причин.
Вот сейчас, говорю я себе. Вот сейчас надо сказать «спокойной ночи», открыть дверь и лечь спать. У меня даже план был. Хороший такой план, на неделю расписанный…
Его пальцы задерживаются на моей щеке. Я, вместо того чтобы отстраниться, как делала уже дважды, вдруг сама подаюсь навстречу. На чуть-чуть. Не больше.
Этого хватает.
Он целует меня медленно, почти осторожно — так не вяжется с его вечной резкостью, с его льдом в глазах. Губы теплые, чуть сухие, и он целует так, будто боится, что я вот-вот передумаю и убегу. Но я не убегаю. Я цепляюсь пальцами за ткань его толстовки и тяну на себя, и его сдержанность ломается разом, целиком. Три месяца ледяного контроля обрушиваются в одну секунду.
Он низко и глухо стонет мне в рот и целует уже по-другому. Глубже. Жаднее. Язык скользит, исследуя, требуя ответа, и я отвечаю. Отвечаю всем телом. Прижимаюсь ближе, чувствую, как твердеет он сквозь одежду, как горячо дышит мне в губы.
— Злата… — выдыхает он. И в том, как звучит мое имя в его голосе — впервые без единой льдинки, только хрип и жажда, — столько всего, что у меня подгибаются колени.
— Дверь, — шепчу я едва слышно. — Закрой дверь.
Он смотрит еще секунду, проверяя. Увидев ответ в моих глазах, поворачивает щеколду одним движением, не отпуская меня другой рукой ни на мгновение. Печка за нашими спинами трещит, разгоняя по маленькой комнате тепло, которое впервые за долгое время не имеет никакого отношения к хлорке, расписаниям и чужим проблемам.
Он прижимает меня спиной к двери. Целует уже не осторожно — жадно, глубоко, будто хочет выпить весь воздух из моих легких. Руки скользят под мою кофту, горячие ладони ложатся на талию, поднимаются выше, касаются кожи под бюстгальтером. Я вздрагиваю, когда его большие пальцы проводят по нижней линии груди, и он сразу замечает. Останавливается, дышит тяжело, смотрит в глаза.
— Можно? — тихо спрашивает.
Я киваю. Не могу выговорить ни слова.
Он стягивает с меня кофту медленно, почти благоговейно. Бросает на стул. Раздевает дальше… бюстгальтер, джинсы, белье, и каждый раз останавливается, чтобы поцеловать открывшуюся кожу. Губы на ключице. На внутренней стороне запястья. На животе, чуть ниже пупка. Я дрожу. Не от холода.
Когда я остаюсь совсем голой, он просто смотрит. Долго. Молча. Глаза темные, почти черные в полумраке.
— Боже… — выдыхает он. — Ты…
Не заканчивает. Просто подходит ближе и целует снова. Уже не сдерживаясь. Руки гладят, сжимают, исследуют. Одна ладонь скользит вниз, между бедер, и я всхлипываю, когда пальцы находят влагу. Он стонет мне в шею, будто это его самого пронзает.
— Ты такая…
Он снимает свою толстовку одним движением. Потом штаны. Я вижу его — твердого, тяжелого, и внутри все сжимается от предвкушения. Он поднимает меня, я обхватываю его ногами, и он несет меня к узкой кровати. Кладет на спину, нависает сверху, целует грудь, берет сосок в рот, посасывает, слегка прикусывает — и я уже не могу молчать. Стону, выгибаюсь, цепляюсь за его плечи…
Он спускается ниже. Целует живот, внутреннюю сторону бедер, и потом касается языком. Медленно и горячо. Он облизывает, втягивает, кружит, и я теряю счет. Руки сами впиваются в его волосы, бедра дрожат, и когда оргазм накрывает, я кусаю губы, чтобы не кричать слишком громко.
Он поднимается, целует меня в губы и входит медленно, сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как растягивает, как заполняет до предела. Когда он оказывается во мне полностью, мы оба замираем. Дышим. Смотрим друг на друга.
— Злата… — снова шепчет он. Голос сорванный. — Боже, как ты…
Он начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти нежно. Каждый толчок — до конца. Я чувствую его всем телом. Потом темп нарастает. Он берет сильнее, жестче, но все равно будто контролирует каждое движение, будто боится сделать больно. Я поднимаю бедра навстречу, впиваюсь ногтями в его спину, и он наконец отпускает себя. Утыкается мне в шею и низко стонет. Кровать скрипит. Печка трещит. Я уже не сдерживаю голос — стону его имя, прошу еще, сильнее…
Второй оргазм накрывает внезапно, жестко, и я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он рычит и кончает следом дрожа всем телом и едва выйдя из меня…
Мои руки гладят спину, бедра… он целует мои ключицы