Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

На лице расцветает улыбка.

Я любуюсь ею: глаза закрыты, волосы кроваво-красным всплеском разметались вокруг лица. Щека расплющена на стопке переплетённых кожей книг, в которых она рылась перед моим уходом, рот приоткрыт, дыхание тихое и медленное.

Давно пора.

Я лезу в карман и достаю два идеально круглых камешка, найденных в Канаве. Кладу их рядом с книгами и начинаю отодвигать открытые флаконы с настойками на случай, если она пошевелится во сне. Осторожно вынимаю резец из её расслабленной руки и уже собираюсь положить его на стол, когда взгляд впивается в блестящий красный кончик…

Кровь.

Я хмурюсь, замечая повязку на её левой руке.

— Блядь, Эсси.

Стиснув зубы, я наклоняюсь и заглядываю в увеличительную линзу, качая головой при виде микроскопических рун, которые она вырезала на камне, пропитывая их кровью.

Что бы она ни задумала, мне это не нравится.

— Сква-а-арк!

Я отступаю и приседаю, замечая Груффина, устроившегося у ног Эсси среди свёрнутого пледа. Один красноватый глаз приоткрыт.

Наблюдает за мной.

Я почёсываю гребень густых перьев над его глазами.

— Так и знал, что она тайком притащит тебя сюда, пока меня не будет.

Он склоняет голову, требуя почесать шею. Когда я повинуюсь, он распушается — у основания перья темнее, чем я ожидал. Резко контрастируют с припудренными кончиками, которые при определённом освещении переливаются всеми цветами.

Если честно, он напоминает мне бархатного трогга: синий и дохуя голодный.

Я глубже запускаю пальцы в перья, и он содрогается всем телом, распушает крылья, а затем широко их раскидывает, демонстрируя внушительный, хотя пока ещё обвислый размах — уже вполовину длины моих раскинутых рук.

Впечатляет для такого юного самца.

Пока он отвлёкся, я пользуюсь случаем и разминаю несколько оставшихся трубочек новых перьев под его клювом.

— Только запомни: сожрёшь её — вылетишь отсюда. Первый полёт совершишь через блевотную дыру, да так, блядь, быстро, что опомниться не успеешь.

Он издаёт тот же скрежещущий звук, какой издаёт Маэлль, заметив добычу. Вот только я покормил мелкого засранца перед уходом. А судя по куче обглоданных тушек рядом с его самодельным гнездом, Эсси тоже кормила его с тех пор.

Он складывает крылья, выгибает голову назад и начинает клевать кости, разбрасывая их, когда обнаруживает, что они обглоданы. Ещё одна швырнутая тушка — и он разбудит Эсси, впервые за несколько Деев задремавшую.

Тяжело вздохнув, я подтаскиваю набитый мешок, сажусь на низкий табурет и принимаюсь свежевать пушистых грызунов, попутно срезая мясо и бросая его прямо в вечно разинутую глотку Груффина, а органы оставляю ему на потом.

Мы погружаемся в быстрый ритм, который отточили за последние несколько Деев: я не страдаю хуйнёй, а он лишь чудом не откусывает мне пальцы.

Когда его грудина выпирает так сильно, что я начинаю бояться, как бы она не лопнула, он сворачивается у ноги Эсси, прячет голову под крыло и снова засыпает.

Я вновь вздыхаю, вытирая окровавленные руки и глядя в мешок на жалкие три оставшиеся тушки, на поимку которых ушла половина Дея.

— Дерьмо.

Может, их хватит надольше, если я перестану срезать мясо и просто буду рубить тушки на куски?

Я чешу затылок, глядя на Груффина. Решаю, что его глотка слишком узкая, чтобы засунуть туда руку, если застрянет кость. А значит, у меня остаётся только один выход:

Отправиться на равнины и добыть что-нибудь крупнее и мясистее обычных вредителей.

— Забыл, как это утомительно, — бормочу я, жалея, что остальные до сих пор не вернулись. Уже не впервые задумываюсь, почему их так долго нет, а узлы в животе тревожат всё сильнее, отчего мой аппетит угасает так же быстро, как растёт аппетит Груффина.

Я шарю вокруг в поисках добытой фляги, а затем вспоминаю, что так и не нашёл, чем её наполнить. Потому что мир рушится, всё пошло по пизде, а Рейв и Каан, вероятно, валяются где-нибудь в заснеженной канаве. И именно я, идиот, вызвался остаться, но не спросил, в какую сторону они направились.

Придурок.

Потерев лицо ладонями, я смотрю на Эсси. Думаю переложить её на кушетку перед уходом, чтобы ей было удобнее спать. Но она может неправильно это понять.

Наверное, не стоит.

Я опустошаю мешок, затем складываю в него ободранные тушки, из которых получится хорошая приманка. Завязав горловину, смотрю на выход, пытаясь найти силы подняться. В итоге вытаскиваю из-под себя табурет и растягиваюсь на полу — суставы ноют, веки отяжелели после того, как я полдня целился в грызунов, обретших новую участь: пожирать убитых фейри, связанных в Канаве.

Трудно смотреть на грызунов и не видеть фейри, которых они грызут. Ещё труднее избавиться от чувства, что я должен что-нибудь с этим сделать, а не сидеть сложа руки и притворяться, будто это не моя проблема.

Внезапно обессилев, я позволяю глазам закрыться.

Совсем немного отдохну. Потом соберу свои вещи и пойду ловить что-нибудь мясистое.

Ненавижу, блядь, ходить к югу от стены. Там всё хочет тебя сожрать. Даже земля жаждет поглотить всё, что движется. А Пах где-то там, в заснеженной могиле, которую я так и не смог найти.

Я вслепую шарю рукой, хватаю с кушетки подушку, подкладываю под голову и мысленно ставлю себе отсчёт.

Сто счётов — и я снова встану.

Я дохожу лишь до двадцати двух, прежде чем усталость утягивает меня во тьму.

Надсмотрщик толкает меня.

Сильно.

Я с такой силой врезаюсь в прутья, что нежная кожа на ладонях лопается, разрывая только что залеченные ожоги. Другой надсмотрщик удерживает меня на месте, уперев твёрдые костяшки и клинок между моих лопаток, пока я жду, когда отопрут дверь, кипя от ярости и глядя на Фэллон, свернувшуюся на боку в дальнем углу. Она лежит ко мне спиной, там же, где была, когда меня выволокли из камеры, брыкающуюся и кричащую.

Нетерпение пожирает меня, пока третий надсмотрщик возится со связкой ключей, отыскивая нужный, чтобы вставить его в замок. Наконец дверь распахивается.

Меня заталкивают внутрь, снова приковывают лодыжку к цепи, закреплённой в полу, и снимают кандалы с запястий. Всё как обычно, но я подпрыгиваю на месте, желая, чтобы они поторопились.

— Кровавый камень, — требую я, когда замок с лязгом закрывается, зная, что он стоит там, в туннеле.

Наблюдает, как часто делает.

— Я сражалась, — настаиваю я,