Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

И это вдохновляло.

— Мы действительно восстановим коллекцию, — сказала я, впервые за день улыбнувшись. — Только теперь сделаем её ещё лучше. Добавим сумки, венцы и кокошники вместо ободков и заколок. Красивые, хрустальные и из самоцветов! Как у хозяйки медной горы.

Максим улыбнулся в ответ, и в его глазах зажглась привычная решимость.

—Именно так. А пока… Пока мне нужно разобраться с иском в суд. И поверь, тот, кто стоит за этим, очень пожалеет о своих действиях. А ты, ты пока отдохни дома. Хорошо?

—Хорошо. Только заедем в мастерскую, я платье сниму. Оно же одно из доказательств?

—Ты молодец, Алиса. Не унываешь. — Максим легонько щёлкнул меня по носу.

Мне было трудно оставлять Максима разбираться одного со всеми проблемами, но что я могу? Буду только мешать. Вон ему уже несколько раз позвонили журналисты и следователь. Домой меня Максим отправил на такси. И только когда я зашла в квартиру — поняла, как же я устала. Взгляд упал на высушенные цветы шиповника.

—Ну вот, — я погладила сухие лепестки, — и до вас очередь дошла.

Несмотря на усталость, я принялась за работу. Из кусочка льняной ткани, красной нити и засушенных трав — чабреца, зверобоя и тесты листьев шиповника — я сделала небольшой мешочек-оберег. "От злых духов защитит и болезнь отведёт", — приговаривала я, зашивая последний стежок.

Осмотрев работу, решила отнести его Бабе Маше — хоть какая-то польза от моих умений в этом чужом мире. Подойдя к её двери, я постучала и услышала за дверью сильный кашель. Сердце ёкнуло — кашель был недобрый.

— Входи, детка, — прохрипела Баба Маша, открывая дверь. Лицо её было бледным, губы пересохшими, а глаза лихорадочно блестели.

В квартире пахло болезнью и одиночеством. Старушка еле держалась на ногах.

— Отдыхайте, баба Маша, не двигайтесь, — усадила я её в кресло и принялась за дело. — Сейчас я вам помогу. Что де вы ко мне не зашли? Я бы вам помогла хоть еды горячей принесла. Вы к лекаря ходили?

– Ходила. Шарлатаны одни с дипломами сидят! – обругала старушка местных лекарей, – Прописали лекарст на пол пенсии, а ничего не помогает!

Я выслушала её и сделала выводы о мастерстве местных знахарей. Сначала я сварила крепкий отвар из липы и ромашки, какой когда-то готовила своему деду и прошептала над чашкой старый заговор: "Как солнце красное болезни прогревает, так и хворь из тела выгоняет. Вода силой трав наполнится, а болезнь до конца изгонится".

– Пейте осторожно, баб Маш. Горячий. – аккуратно протянула ей кружку на блюдце.

Пока баба Маша пила отвар мелкими глотками, достала свой мешочек-оберег и протянула ей:

— Носите его всегда с собой. Он злые силы отвадит и здоровье сохранит.

Баба Маша взяла оберег дрожащими руками. В её глазах стояли слёзы.

— Спасибо, доченька, — прошептала она. — Добро твоё ко мне вернётся.

Я оставалась с ней до вечера, пока температура не спала и кашель не стал мягче. Уходя, оставила в чайнике заговоренный отвар и пообещала завтра снова зайти. На душе стало светлее — возможно, моё предназначение в этом мире не только в мести, но и в помощи тем, кто в ней нуждается.

Ночь опустилась на город тяжёлым покрывалом. Я сидела на кухне, погружённая в свои мысли, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла запыхавшаяся Ира.

— Не могу тебя одну оставить, — заявила она с порога, — знаю я эти творческие депрессии. Максим там с юристами занят, ему грустить некогда.

Ира решила развеять моё мрачное настроение и взялась готовить ужин. Но не тут-то было — уже через пять минут она едва не обожглась раскалённым маслом. Я, пытаясь помочь, случайно задела сковородку, и в этот момент с верхней полки посыпались ножи.

— Всё, хватит с меня этих неудач! — воскликнула я, глядя на календарь. — Сегодня же 24 июня! Поехали отмечать Ивана Купала!

Ира, хоть и удивилась, но с энтузиазмом поддержала идею. Ира вызвала такси и мы отправились к ближайшему водоему. На берегу небольшого озера собрали хворост, сложили высокий костёр. Пламя взметнулось к небу, когда мы, взявшись за руки, прыгнули через огонь.

— Я читала, что если прыгнуть через костёр, счастье будет целый год! — смеялась Ира, пока мы кружились вокруг костра.

– Правду говорят. А теперь раздевается и в воду.

– Нагишом? – заговорщеским тоном спросила Ира.

– Угу. – так же заговорщески ответила я.

Но веселье было недолгим — из-за поворота показались две машины. Мы испуганно переглянулись и принялись натягивать платья, которые, хвала богам, только начали снимать.

— Гражданки, что тут происходит? — строго спросил один из мужчин с автоматом на перевес, застав нас за раздеванием.

— Мы… мы просто отмечаем праздник, — ответила я, пытаясь придумать правдоподобное объяснение.

– У вас разрешение есть от хозяина базы? – спросил второй, выходя из машины.

В темноте и под направленными на нас фарами их было сложно разглядеть.

– Нееет. - жалобно протянула Ира.

А я смотрела на них и не понимала "зачем мне разрешение на родной земле ".

— В таком случае, нам придётся вызвать полицию! — невозмутимо ответил полицейский. – Жечь костры на частной территории запрещено!

Отделение полиции встретило нас стерильным светом люминесцентных ламп, запахом дезинфекции и растворимого кофе. После живого, дышащего ночного воздуха здесь было особенно душно. Меня, несмотря на всю абсурдность ситуации, до сих пор переполняла энергия прыжка через костер, жаркое дыхание Купальской ночи и щемящее чувство связи с богами, которых я чтила всю свою жизнь.

Следователь, представившийся Артёмом Сергеевичем, был мужчиной лет сорока с усталым, осунувшимся лицом. Он разложил перед нами протоколы.

— Ну, гражданки, — его голос был ровным, безразличным. — Статья 8.29. Вы нарушили границы частных владений. Штраф. Подписывайте и можете идти.

Я вскинула голову. Возмущение поднималось откуда-то из живота и стремилось к горлу. Для меня такие законы были вопиющей несправедливостью.

—Не будет этого! Не подпишу я вашу бумагу бездушную. Мы костёр задоли, чтобы богов наших славить! Ежели вы от родных богов отвернулись, так почему мы должны? Ночь на Купалу — ночь силы, когда стихии говорят с человеком. И гнев богов страшнее будет, нежели гнев ваш на бумаге написаный.

Артём Сергеевич усмехнулся, один уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он смотрел на нас так,