За гранью Самайна. Наследница - Анна Айдарова
Чашка пуста. Его чашка с кофе — рядом, нетронутая.
На кухонной полке лежала книга. Я взяла её, раскрыла на заложенной странице и не могла вспомнить вспомнить, когда в последний раз спрашивала мужа, что он читает. Не о том, куда поставить столы для мальчиков и нужна ли Эл новая куртка. Не о том, чтобы отправить близнецов в разные секции, учитывая их интересы. Или стоит ли искать языковые курсы для Эл. Просто о том, что он читает. Или что думает о новом фильме.
Мы разговаривали. Конечно, разговаривали. Обсуждали расписание мальчиков, колледж Элис, покупки, счета, поездки, работу. Иногда даже шутили. Но когда-то между нами существовало нечто большее, чем стандартный обмен необходимой и ничего в сущности не значащей информацией. Когда-то я была его тишиной. Когда-то он был моей вселенной.
А потом… однажды… Мне просто показалось, что он привык к моему присутствию, как привыкают к знакомому месту или к определённому порядку вещей. Раньше я могла говорить о чём угодно, смеяться над глупостью, сердиться, спорить, задавать вопросы, любые, даже глупые. А потом это все куда-то исчезло.
Мой муж, который мог быть резким до жестокости, мог приказать, оборвать на полуслове, посмотреть так, что мне становилось страшно. Но в том-то и дело, что он никогда не был жесток. Я принимала его таким, потому что не слова делали его моим Королем, а то, что за ними скрывалось. И его поступки.
Он не изменился. Но что тогда? Что случилось? Изменилась я? Соскучилась по временам, когда единственными его словами в мой адрес были «вино» и «убирайся»? Или когда несколько охот подряд выматывали его так, что он себя не помнил?
А я оставалась рядом, даже когда он обращался со мной так, как не следовало обращаться ни с человеком, ни с вещью.
Мне понадобилось время, чтобы понять, почему он вообще позволил мне остаться рядом.
И время, чтобы принять факт: наши дети были для него всем. Господи, меня до сих пор трясет от воспоминаний. Как я боялась признаться ему, что уже не одна, как я боялась его ледяного презрительного взгляда. Я ведь любила его. Безумно любила. И доверяла.
А сейчас? Что изменилось сейчас?
Разве после всего этого не должно было стать проще? Мы пережили двор, охоту, угрозы, возвращение домой. Мы! Не просто он и я. Мы.
Мы больше не должны были каждую минуту помнить о том, что кто-то может отнять у нас завтрашний день.
Он хотел, чтобы я была свободна и счастлива, наверное. И строил нашу жизнь так, чтобы я могла сама выбирать. Учиться? Работать? Заниматься архитектурой, принимать решения, распоряжаться деньгами, встречаться с людьми, не спрашивая разрешения? Он любил меня. Со всеми моими привычками, человеческими слабостями, непосредственностью и неуместными вопросами. Я получила то, чего никогда прежде не имела: возможность жить своей жизнью, не оглядываясь на чужую волю. Он… он получил семью, детей, которых любил и баловал, но при этом оставался для них непоколебимым авторитетом — как?
И как получилось, что мне во всей этой жизни просто… не осталось места?
Он перестал звать меня за собой. Не распоряжался моим временем. Дал мне свободу и уверенность. Все, абсолютно все, чтобы я чувствовала себя уверенно и счастливо. А в итоге осталась я, остался он. А нас больше не было. Он берег мою самостоятельность, а беречь нам надо было нашу совместность.
А я принимала его молчание за отсутствие потребности во мне. Видела, что он прекрасно обходится без моей помощи, что умеет решать любые вопросы, что дети идут к нему, что он может сам устроить их жизнь и справиться с домашними делами. И всё чаще чувствовала себя человеком, который просто занимает своё место в уже сложившемся порядке.
Мне хотелось, чтобы он иногда решал что-нибудь за нас обоих. Не потому, что я не могла решить сама, а потому, что мне хотелось довериться ему. Хотелось, чтобы он предложил куда-то поехать, позвал пройтись, рассказал, что собирается делать, и не спрашивал, хочу ли я пойти с ним. Чтобы я чувствовала: ему не всё равно, буду ли я рядом, ему это нужно.
Но я не говорила об этом.
Я боялась показаться неблагодарной. В конце концов, он не запрещал мне ничего, не ограничивал, не требовал отказаться от работы или друзей. Как я могла жаловаться на то, что он даёт мне слишком много свободы? И разве имела право просить его уделять мне больше внимания, если сама могла подойти, обнять, заговорить, предложить провести вечер вместе?
Я ждала, что он заметит. Он ждал, что я скажу. В какой-то момент мы оба перестали приглашать друг друга в свою жизнь. Каждый старался не давить на другого, не требовать, не навязывать. И в результате мы оставили друг другу так много пространства, что почти перестали встречаться посередине.
А его отказ жить в своем мире? Потому что я посчитала, что детям так будет лучше. А в человеческом мире ему всегда было тяжело. Я знала это, но постепенно перестала обращать внимание. Он не жаловался, не просил помощи, а я не спрашивала.
Я до сих пор не могу простить Элли некоторые слова, которые она бросила мне во время нашей ссоры. Но теперь понимала, что за её грубостью стояло не только желание задеть меня. Она боялась за отца. Видела, как он устаёт, как терпит, как старается не беспокоить нас своим состоянием. И, наверное, считала, что должна его защитить. Она всегда его защищала. Даже когда еще не родилась.
А я… я довела до того, что ей пришлось выбирать между родителями и решать, кто из нас кого любит. Но в одном дочь оказалась права: я давно перестала замечать, как ему плохо, сосредоточившись только на себе. И только его уход показал мне, до чего все может дойти.
Когда-то мысль о том, что его не станет вдруг рядом была невыносима.