Имя на ее губах - Любвизар
Элия отложила сухой лист, цапнула второй. Буквы скакали, словно пьяные, строчки лезли друг на друга.
«Элия, здорово. Это Дамиан. Светлый орал, чтоб я чё-нибудь толковое тебе накропал, а чё толкового-то? Скучаю я, вот и всё. Не по старой гнили, а по тебе. По тому, как ты между нами вставала и даже глазом не моргала, когда мы ножи вытягивали. Не помнишь, небось? Ну и хрен с ним. Зато я помню. Всё помню. И хрен когда забуду. Дамиан».
Элия перечитала оба листка по второму кругу. Сложила аккуратно, сунула в ящик к письму Миры. Слезу давить не стала — не из тех была. Просто сидела, уставившись в окно, а под ребрами разливалось ровное, сухое тепло. Не та дикая магия из камня, а настоящее тепло, которое бывает, когда тебя помнят.
Пацан-посыльный всё торчал на пороге, переминался с ноги на ногу, чесал затылок.
— Чё вылупился? — спросила Элия.
— Орали без ответа не возвращаться. Если дашь — могу в сарае заночевать.
— Завтра дам, — отрезала она. — Нынче писать не о чем.
Сунула пацану медяк, выпнула на торжок жратву искать, а сама поплелась к приюту. Каркас уже оброс стенами — не полностью, да на половину точно. Здание уже не казалось костяком, обретало тело. На крыше Герд с подмастерьями крыли стропила, внизу Марк стругал доски, пуская кудрявую стружку. Завидев её, Марк вытер лоб и подбородком мотнул.
— Приперлась? Чё-то поздно нынче.
— Письмо пришло, — выронила Элия. — От тех двоих.
Марк отвалил рубанок, выпрямился.
— От Зверей, что ли?
— От Лунного с Ночным. Пишут, не режутся больше. Межу делят.
Марк зыркнул на неё долго, тяжело. В бельмах его прорезалось то сухое, дурное, будто расковыряли старую болячку, которую лучше б не трогать.
— Веришь им? — выцедил он.
— Верю, — отрезала Элия.
— С чего бы?
— А я их видала. Не на рубилове с ножами, а на горе. Двух пацанов видала, что тысячу лет назад на закат зырили, пока жизнь им не перекалечила.
Марк мотнул головой, да лаяться не стал. Взялся за деревяшку, а Элия сцапала молоток и встала рядом. Вбивала гвозди, а в башке звучали два голоса — сухой да размашистый. Лиц их она так и не выудила из памяти, да прочухала главное: была она для них мостом, по которому они из своей тысячелетней гнили вылезли.
Вечером вернулась в лечилку, затеплила каганчик и села к столу. Наскребла сажи, цапнула перо. Рука сама повела строки — тело помнило, как писать, пока башка гуляла.
«Каллисто. Дамиан. Грамотку вашу получила. В башке у меня по-прежнему сушь — рож ваших не помню, голосов тоже. Да помню, как на горе стояли. Помню закат и как вы за клешни держались. Помню, что братаны вы. Вспомню ли всё остальное — хрен его знает. Да только строю щас приют для мелких, у которых родителей на рубилове покрошили. Для сестры своей делаю, которую тоже под дерн уложили. Думаю, вы б с ней сдружились — такая же упертая баба была, как и я. Больше писать нечего. Жива я. И вас не забыла. Элия».
Смолила конверт, положила на доски. Завтра пацан сцапает его и попрет на север — туда, где два дурака, забыв про ножи, зырят на солнце и чешут репу.
Ночью опять снилась девка. Сидела в траве, сгребши в охапку паршивого щенка, и ржала на всю улицу — зубасто, громко.
— Дом строгаешь? — спросила девка.
— Ага, — выдохнула Элия. — Для тебя.
— Мне под дерном и так нормально, — ухмыльнулась девка. — Для мелких строгай. Для тех, кто выжил.
Проснулась Элия с чистой башкой. Прочухала: не только ради умершей Миры она этот сушняк гвоздями скрепляет. А ради всех, кого война пережевала да выплюнула. И в этом была сухая, настоящая правда, что связала в один узел всё — и гору, и память, и новых людей вокруг.
Выкатилась на улицу. Солнце задиралось над Аурой, окрашивая серые крыши золотом. Элия стояла на брусчатке и знала: там, на далеком севере, два братана зырят аккурат на этот же самый рассвет. И от этой мысли на душе стало ровно и тихо.
Глава 16
Приют доскребли к концу осени. Не то чтоб наглухо — крыша на задах еще подтекала в двух местах, а в комнатах гулял ветер да валялась труха вместо мебели, но стены встали, рамы всадили, и дубовая дверь закрывалась на засов. Элия торчала на пороге, втягивая носом дух свежей стружки да краски, и чуяла: вышло чё-то настоящее. Не фантом какой, а вещь.
Герд подошел сзади, застрял плечом к плечу. Вытирал засаленные клешни о фартук — ровно как всегда, когда завязывал с работой.
— Крышу по весне перелаем, — буркнул он. — А пока брезентом затянем. Не вымерзнет пацанва.
— Спасибо, — выдохнула Элия. — Я уж думала, до морозов в грязи ляжем.
— Ты думала, мы вообще попрем. Я по твоей харе в первый день всё понял.
Она криво скалилась. Права угрюмая харя. В самый первый день в башке была сплошная пустота и страх: не умела она строить, не умела сопляками рулить, да и с народом базарить отвыкла. Да ничего, перетерлась. Медленно, шажок за шажком, как и со всей остальной новой жизнью.
— Праздник надо сплясать, — выронила она. — Как до ума доведем. Для своих, кто бревна таскал. И для мелких, кого сюда пристроим.
— Праздник — дело правильное, — отрезал Герд. — Да только ты сперва мелких найди. Дом без пацанвы — просто сарай с окнами.
Свалил. А Элия так и осталась торчать у порога. Знала ведь, что кузнец дело калякает: сарай-то она срубила, да внутри — тишина сухая. Надобно было искать тех, ради кого весь этот сыр-бор затевался.
Наутро поперла по переулкам. Тобиас таскался следом — он Ауру знал как свои облупленные пальцы, ведал, в каких конурах ютится народ, у кого войнушка родителей под дерн уложила. Чесали от хаты к хате, и Элия толковала с народом. А на неё