Имя на ее губах - Любвизар
В первой конуре сидела баба с тремя мелкими. Торговала на базаре всякой дрянью, клешни от мороза синие. Рявкнула сразу: мелких не отдаст, потому как кроме них у неё ни хрена под этим небом не осталось.
Во второй хате кряхтел дед с пацаном. Буркнул, что подумает, да и выпнул за порог.
В третьей — ни души. Дверь доской заколочена, а соседи плюнули: умотали, мол, на юг от голодухи.
К вечеру Элия приплелась в лечилку выжатая, как старая тряпка — от этой толкотни устала сильнее, чем от бревен. Не соображала она, как к людям подкатываться. Раньше, может, и умела, а щас каждое слово из глотки лезло с трудом, чужое и корявое.
— Ты ж на них с обухом прешь, — выцедил Тобиас на обратной дороге. — Вваливаешься и с порога: «А ну отдавайте мелких!». Вот они и сцут.
— Не ору я так.
— Глазами оруешь. Зыркаешь так, будто они тебе с потрохами задолжали.
Элия замерла на брусчатке. Глянула на него и сообразила: прав. Не умела она просить да сопли жевать. Умела пластать, умела гвозди вбивать, умела через силу пёрти. А сидеть и ждать, пока баба надумает, — вот тут кишка тонка была.
— И чё делать? — выплюнула она.
— Да просто рядом потрись. Покажи, что твоя конура — не тюряга, а нормальное место, где мелких не сожрут. Дай им привыкнуть.
Она подбородком мотнула. Не знала, как это — «потереться», да попытаться надо. Всегда пыталась.
Через пару дней снова приплелась к той бабе с огурцами. Про приют ни полусловом не обмолвилась. Просто села на корточки в грязь и стала помогать овощ сухой разгребать. Баба вылупилась, да не прогнала. Так и ковырялись молча. А как Элия встала сапоги отряхивать, баба буркнула:
— Завтра прилазь. Завала много.
Чесала к ней неделю подряд. Ящики мыла, дрянь всякую таскала, с мелкими бубнила — те сперва за юбку материнскую жмакались, а потом ничего, вылезли, стали носом крутить. На восьмой день баба отрезала:
— Насовсем не отдам. А днем пусть у тебя болтаются, если можно.
— Не в падлу, — ответила Элия.
Вот и началось.
К концу месяца в приюте колобродили пятеро мелких. Утром прибегали, вечером сваливали, а Элия учила их тому, чё сама соображала: бинты крутить, клешни перед жратвой мыть да по харе друг друга не смазывать. Никакой учительницей она не была, да просто торчала рядом — и пацанве этого хватало за глаза.
Тобиас после лечилки прибегал с ними в кости перекинуться. Марк с торга засахаренные корушки таскал. Герд во дворе качель срубил из сухого дуба — мелкие гоняли на ней до темноты, и их ржач стоял на всю округу, аж у лечилки слыхать было.
Однажды вечером Элия сидела на крыльце, зыркала, как пацанва в пыли возится. Думала про Миру — та бы сейчас от гордости лопнула, думала про Лунного с Ночным, что межу на севере делят, да про себя, прошлую и нынешнюю.
И тут снова нарисовался пацан с севера. Плелся по дороге к Ауре, и Элия его срисовала сразу — по драным рогожным штанам да упертому шагу.
— Тебе письмо, — выцедил он, суя конверт. — И вот еще... орали передать.
Выудил из-за пазухи тряпку, развернул. На ладонь вывалился кристалл. Не та здоровая глыба из пещеры, а малек со спичечную головку — прозрачный, ледяной на вид, а в кулаке теплый, как живой.
— Чё за дрянь? — скосила глаз Элия.
— Осколок, — буркнул пацан. — От той штуки, чё вы на горе ковыряли. Откололи да тебе послали. Чтоб башку не забивала.
Элия сжала стекляшку в кулаке — и от нее по пальцам сразу поперло знакомое, сухое тепло. Пещеру она не помнила, как к камню цапалась — тоже в тумане, да само чувство узнала сразу. То самое, когда на горе между двух дураков стояла и чуяла, как ихняя жила через её мясо крутит.
Вскрыла конверт. На этот раз сухо, в пару строк:
«Элия. Посылаем тебе огарок. Память он не вернет, да напомнит, чё ты, дура упертая, сотворила. Не знаем, помнишь ты нас или нет. Зато мы тебя помним. Каждый день. К. и Д.»
Она зажмурилась, сжала кристалл так, что грани в мясо въелись. Тепло поперло выше — по жиле, к плечу, прямо под ребра. И она прочухала их. Не как старую байку из башки, а будто рядом торчат. Далеко на севере, а все равно тут.
Открыла глаза. Посмотлела на мелких, что на качели ржали. На Тобиаса, который вылез на крыльцо и молча замер у косяка. На небушко, где закат разливался сухим золотом да малиновой гнилью.
— Помню, — выдохнула она в темноту. — Не всё помню, да главное в башке застряло.
Глава 17
Осколок кристалла Элия носила на шее, на кожаном шнурке, который Тобиас скрутил для неё в первый же вечер. Она не помнила, откуда тот взялся, не помнила, как его плели, но когда захлестнула петлю через голову, камень лёг на грудь аккурат туда, где ему и было место. Он был тёплым. Не горячим, не обжигающим, а именно тёплым — как чужая ладонь, которую держишь в своей слишком долго, пока не перестаешь чуять, где твоя кожа, а где чужая.
Первые два дня она на него и не зыркала. Пластала в приюте, помогала Герду чинить крышу, возилась с пацанвой, а осколок просто болтался на груди, не напрашиваясь на допрос. Но на третью ночь Элия подорвалась от того, что камень налился тяжелым, сухим жаром. Не настолько, чтобы спалить шкуру, но хватило, чтобы глаза сами открылись.
В каморке стояла тьма — хоть глаз коли. Тобиас сопел за перегородкой, ровно и тихо. Элия ткнулась пальцами в осколок — и чуяла, как горячая жила поперла по руке, поднимаясь к плечу, раскалывая грудину. Закрыла глаза — и в башке брызнуло.
Каллисто. Торчал в каком-то выстуженном зале среди серебряных столбцов, сжав клешни в кулаки до белых костяшек. Зыркал в глухую стену, да она знала: не на камень он смотрит. На неё. Чует её через этот огрызок аккурат так же, как и она его. И то, что забилось в жилах, не было мыслью или картинкой. Сухая, тяжелая вещь: тепло его клешни на её талии, ледяные пальцы на загривке и медленная, тягучая дрянь,