Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

* * *

Пасека открылась за поворотом просёлка. Огромный цветастый холм сплошь усеянный полевым разнотравьем. Старый яблоневый сад по склону, а по другую сторону липовые деревья. В самом низу, спрятанная в зелёной траве, тянулось тонкое и извилистое, как серебряная цепочка, русло небольшой речки. Десятка три ульев вразброс виднелись среди трав, белёных, аккуратных, каждый под своей дощатой крышей. А в стороне разместился большой дом под замшелой дранкой, из трубы которого поднимался дым.

– Ой, – сказала Забава и забыла закрыть рот, любуясь представшим перед ней видом.

Одна из пчёл приняв, украшение в волосах Забавы за цветок, присела на голову, и ведьмочка не стала её отгонять. Пчела, довольно быстро распознав обман возмущенно зажужжала, и незамедлительно улетела.

Гудели пчёлы, скрипел где-то колодезный журавель, шумели верхушки лип и всё это вместе складывалось в нечто неощутимое и до боли родное, ради чего существовала и сама пасека, и это мгновение, и ведьмовской талант Забавы. И её любовь к Кодексу.

Наставник ворона ждал их у калитки, и Забава, готовившаяся увидеть человека, в первую секунду растерялась. На верее ворот сидел ворон. Старый. Это было видно по седине, пробившей смоляное перо на горле и надбровьях. Очень крупный, с клювом, зазубренным, как старый складной нож. Ворон оглядел гостей, наклонив голову, а потом слетел с вереи вниз и на полпути к земле стал человеком.

Высокий, справно сбитый старик в холщовой рубахе, с сединой на волосах и в бороде, в некогда вороном цвете. И глазами такими чёрными и блестящими, что в них, казалось, отражалось по отдельному солнцу.

– Ну, – сказал старик вместо приветствия, разглядывая Кодекса. – Долетел, значит. Восемь лет «непременно, вскоре». Я уж думал завещание переписывать. Птенцу моему, томов пять писем с его отговорками, пусть перечитывает.

– Здравствуй, Савелий Карлович, – с почтением поприветствовал наставника Кодекс.

– Здравствуй, здравствуй. – Старик шагнул ближе, взял юношу за плечи, тряхнул легонько и вдруг крепко притянул к себе, стукнув ладонью по спине, как ставят печать. – Вырос. Оперился. Жилет вон носишь, очки. Умный как есть. – Чёрные глаза уставились на Забаву, и в них зажглась задорная искра, от которой стало понятно, у кого Змей из рода Горынских мог бы брать уроки. – А это, стало быть, та самая Забава Гордеевна, которая «представь себе, Савелий Карлович, она сортирует дела по цвету настроения, и, что кар-тастрофично, это работает».

– Он про меня так писал?! – восхитилась Забава.

– Он про тебя уже три года пишет, деточка. Последний год, так в каждом письме. Я по его почерку слежу, как твоё имя выводить начинает, так буквы круглеют. – Старик посторонился, открывая калитку. – Савелий Карлович я. Для своих – просто Карро. Заходите. Мёд на столе, чай поспел, а разговор… – он чуть помедлил, и искра в чёрных глазах притухла, – разговор тоже поспел, к сожалению. Перезрел даже.

* * *

За столом под старой липой, где ждали чашки, соты в глиняной миске и хлеб, о перезревшем разговоре сперва не вспоминали. Савелий Карлович всё больше расспрашивал. Забава рассказывала и про агентство, и про Макошь, и про упыря Клыкова, и про джинна с подвалом золота. Старик-ворон хохотал, и от его взрывного каркающего смеха с липы снималась и вновь усаживалась галочья мелочь. Кодекс больше молчал, но Забава видела, как осторожно расправляются плечи молодого ворона, обычно сведённые в дугу, будто он всю жизнь просидел меж книжных стеллажей, и никогда не летал.

А потом Забава взяла ложку мёда.

Мёд был ароматный, янтарный, тягучий, сладость с ложки тянулась, как полагается, кольцами. Забава отправила его в рот, приготовилась зажмуриться… и не зажмурилась.

– Вкусно, – сказала она вежливо.

– Вот, – встрепенулся Савелий Карлович, и весёлость сошла с него, как сходит вода. – «Вкусно». Слышал, птенец? Вежливое слово «вкусно» про мой мёд. – Старый ворон повернулся к своему бывшему ученику. – А теперь скажи ей, как раньше было. Ты же помнишь, я тебе банку слал каждую осень.

– Помню. – Кодекс взял ложку, попробовал и задумался, как замирал обычно над самым сложным документом с трудно переводимой навской вязью – От этого мёда, Забава, раньше вспоминалось. У каждого своё. У кого – детство, у кого – человек, у кого – родное место. Одна ложка, и тебе возвращали что-то, что ты считал давно потерянным. Старики в архивах называли такой мёд – «благоярным» или «ярь-мёд». Его нельзя было есть помногу… – юноша отложил ложку, – и его нельзя было спутать ни с чем. А это – просто хороший мёд. Вкусный, но пустой.

– Третий год пустеет, – сказал старый ворон. – Первый год я на погоду грешил. Второй – на себя, на старость. Рука, мол, не та, догляд не тот, пчёлы своевольничают. А этой весной… – старик поднялся. – Пойдём. Показать надо.

Втроём они прошли через пасеку, Забава заметила, что пчёлы, гудевшие вроде бы обычно, вблизи двигались как-то устало, без злой весёлости и рабочего азарта.

Они миновали колодец, и направились к дальнему краю сада, где под липами, сросшимися в один трёхствольный шатёр, стояла борть. Не улей, а именно борть, дуплистая колода старее самого старого из здешних деревьев, потемневшая до черноты, со следами резьбы, которую время почти съело.

– Кланяйтесь, – негромко сказал Савелий Карлович. – Тут хозяин живёт.

Забава присела в неуклюжем реверансе, Кодекс поклонился по древнему обычаю в пояс. И тогда из щели борти, из темноты, где сонно ворочались пчёлы, выплыло…

Оно было соткано из пчелиного гуда, света сквозь листву, запаха воска и склеено мёдом. Существо размером не больше не самого упитанного кота, похожее очертаниями на бородатого старичка. Оно висело перед гостями, как облачко пыльцы, слегка расплываясь по краям, и Забава с ужасом поняла, что расплывается оно не нарочно, ему просто не хватает сил.

– Бортей Мёдович, – представил старый ворон со скорбной нежностью в голосе. – Дух-хранитель этой пасеки. Хозяин благоярного мёда. Тыща лет договору, что дед его деда заключал с дедом моего деда… а ныне, сами видите. Исчезает хозяин, и мёд