Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Ты спросила…

— Я спросила, хорошо ли прошёл твой день. Я спрашиваю, всё ли с тобой в порядке, Аполлон. Какого чёрта тут вообще делают фаршированные кабачки Лиама?

Он продолжает подчёркивать что-то карандашом в книге.

— Всё как обычно.

Не знаю, что именно сегодня во мне срабатывает. Не знаю даже, почему именно сейчас, после всех тех дней, когда Аполлон вёл себя точно так же. Я знаю только одно: накопившееся во мне раздражение взрывается, вспыхивает пожаром и напрочь отключает мне мозги.

Я вскакиваю и подхожу к столу. Одним быстрым движением сдвигаю книгу и тетрадь в сторону, буквально вытаскивая их у него из-под носа.

Он даже глазом не моргает.

— Лав? Что ты делаешь?

Спокойствие и невозмутимость, с которыми он задаёт этот вопрос, словно вообще ничего не происходит, бесят меня ещё сильнее. Он что, специально?

— Я устала, Аполлон. Устала от того, как ты себя ведёшь.

Он хмурится.

— Прости?

Я начинаю заикаться, издавая обрывки звуков — начала разных, никак не связанных между собой фраз, которые так и не находят правильного продолжения. Теперь дрожат обе руки, пока я стою перед ним, не в силах выплеснуть всё, что чувствую.

Но Аполлон Лайвли всё-таки остаётся Аполлоном Лайвли. В этом он никогда не изменится, и именно за это я в него и влюбилась. Он наклоняется вперёд, берёт меня за руки и мягко сжимает их, заставляя перестать дрожать.

— Говори со мной. Выплесни всё. Я слушаю.

Боже, как же я это ненавижу. Его способность довести меня до предела своим молчанием, а потом быть настолько воспитанным и добрым, что я умудряюсь забыть даже, почему вообще на него разозлилась.

Я глубоко вдыхаю.

— Я так долго избегала этого разговора, потому что надеялась: тебе просто нужно пространство, чтобы осмыслить всё случившееся. Потому что думала, что если вывалю на тебя ещё и все свои негативные чувства, тебе от этого легче не станет. Потому что была уверена: моя собственная боль из-за твоей отстранённости несравнима с той болью, которую ты испытываешь из-за прожитой тобой жизни. Но правда в том, что я больше не могу. Я не могу так продолжать.

— Моей отстранённости? — повторяет он.

— Тебе тяжело даже смотреть мне в лицо, Аполлон, — начинаю я. — Когда я спрашиваю, как ты, ты уходишь от ответа и переводишь разговор на другое. Иногда вообще не отвечаешь, будто не услышал. Хотя я прекрасно знаю, что мой голос ты услышал громко и отчётливо. Неужели ты не думаешь, что игнорировать меня — жестоко? Хотя бы немного?

— Лав…

— Дай мне закончить, чёрт возьми.

Он замолкает. Я высвобождаю руки из его ладоней, и тогда он тоже встаёт.

— И не только со мной ты такой. Я вижу это и тогда, когда мы собираемся всей семьёй. Ты почти не разговариваешь, намного меньше, чем когда мы познакомились. Иногда тебя приходится окликать, потому что ты словно теряешься где-то внутри себя и просто смотришь в пустоту. А иногда вопрос приходится повторять тебе даже по три раза, прежде чем удаётся вытянуть хотя бы обрывок ответа. Я знаю, что ты часто отказываешься от предложений Герма и братьев, когда они зовут тебя куда-нибудь всем вместе. Я знаю, Хайдес пытался вытянуть из тебя хоть слово, а ты просто ушёл, ничего не сказав. Хейвен тоже пыталась, а получила в ответ только улыбку и «не волнуйся», после чего с ней поступили точно так же: оставили одну, как дурочку. А Гермеса ты остановил ещё до того, как он успел произнести хотя бы слог!

Я тяжело дышу, но ещё не закончила. Мне просто нужен воздух, нужно привести мысли в порядок, заставить бешено колотящееся сердце немного замедлиться.

— Снаружи ты — самое точное воплощение спокойствия. И это спокойствие настолько нереальное, что совершенно очевидно: внутри тебя скрывается немыслимое насилие.

Аполлон меняется. Плечи напряжены и сгорблены, на лицо ложится мрачная тень, искажающая его ангельские черты. Глаза становятся двумя тёмно-зелёными омутами и смотрят на меня так, словно я враг.

— Мне… плохо, Аполлон, — вырывается у меня на выдохе. — Мне плохо, потому что плохо тебе, а ты не позволяешь мне помочь. Я страдаю как ненормальная, потому что парень, в которого я влюблена, возвёл вокруг себя стену и не позволяет мне её перейти. Ты захлопнул дверь прямо перед моим носом и игнорируешь каждую мою попытку, даже когда я часами стучу в неё обоими кулаками, пока не становится больно. Почему? Что происходит? Почему?

Его кадык дёргается вниз.

— Мне жаль.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь, но этого не происходит. Смотрю на стрелки часов, висящих на стене у него за спиной, пока секундная не обходит циферблат трижды. Три минуты абсолютной тишины.

— И всё? Это единственное, что ты можешь мне сказать?

— Мне правда трудно добавить что-то ещё, Лав. Что я могу с этим сделать? Вы думаете, я сам выбираю чувствовать себя плохо? Думаете, если заставить меня говорить об этом, мне станет легче? Каждый человек справляется с болью и проблемами по-своему. Это мой способ, и вам следует его принять.

— Что ты можешь сделать? — повторяю я, всё сильнее распаляясь. — Знаешь, что ты можешь сделать? Позволить себе помочь. Хорошо, допустим, ты не хочешь проходить через это вместе с нами. Я понимаю, принимаю, осознаю и отступаю. Мы не всегда можем решить чужие проблемы, иногда одной любви недостаточно. Но ты мог бы обратиться к тому, кто действительно знает, как помочь. Мог бы начать психол…

Аполлон издаёт усталый смешок, поворачивается ко мне спиной и отходит к кухонной стойке. Вцепляется в столешницу, и костяшки пальцев белеют.

— Я не хочу ни с кем об этом говорить, — произносит он сквозь зубы.

— Тогда как, по-твоему, тебе станет лучше? Как?

— Рано или поздно станет. Если продолжать жить каждый день так, будто ничего не произошло, может быть, оно само уйдёт.

— Почему ты так с собой поступаешь? Ты правда думаешь, что так исцелишься?

Он вздрагивает.

— Для меня это всегда был способ справляться со всем. Знакомая дорога, которую я знаю, к которой привык с самого детства. Мой мозг слишком привык работать именно так, чтобы пробовать что-то другое.

— Аполлон…

Он резко оборачивается.

— Ты понятия не имеешь, насколько это больно. Если бы ты могла войти в мою голову, ты бы убежала, Лав. Убежала бы от жестокости моих мыслей, от моей боли. Ты тоже не захотела бы говорить о некоторых вещах. Не захотела бы даже думать о них, ни единой доли секунды.

Каждое