Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Я не хочу говорить о том, что у меня внутри. Я хочу забыть, что это вообще произошло. Я бы даже согласился на электрошок, лишь бы стереть все воспоминания о том, через что мне пришлось пройти. Как ты можешь думать, что я сумею рассказать об этом тебе, Гермесу или кому-нибудь ещё из семьи? Или вообще незнакомому человеку? Как я могу говорить об этом с кем-то, если не могу даже сам с собой?

— А как нам быть рядом с тобой, если ты всех нас отрезаешь?

— Перестаньте страдать из-за меня! — внезапно выкрикивает он так громко, что я делаю шаг назад. — Со мной всё будет хорошо, — уже тише продолжает он. — Обещаю. Но мне нужно время.

— Я не могу просто стоять здесь, беспомощная, и слушать твоё молчание, твоё мычание, твои уклончивые ответы и смотреть в твои печальные глаза. Не могу.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Грудь поднимается, а потом он выпускает весь воздух. И в этот момент я чувствую, как что-то меняется и во мне. Моё тело будто опустошается, словно внутри больше нет ни плоти, ни костей — только воздух. Ноги дрожат и становятся ватными, а среди мыслей пробивается новое ощущение, от которого грудь пронзает болью.

— Тогда тебе стоит меня бросить, — бормочет он.

Удар настолько жестокий, что я сгибаюсь вперёд и хватаюсь за стол.

— Что?

— Тебе стоит меня бросить, Лав. Я могу быть рядом с тобой, какой бы ни была твоя боль, но я действительно не способен позволить тебе делать то же самое для меня. Я понимаю, что это может тебя ограничивать, причинять тебе боль, и мне очень жаль. Но если ты не можешь с этим справляться, лучше тебе меня оставить.

— Как ты можешь такое говорить? И ещё с таким спокойствием! Ты предлагаешь мне тебя бросить так, будто просишь налить тебе стакан воды!

Он делает шаг вперёд и тычет пальцем себе в грудь.

— Спокойный? Я? Я умираю внутри, Лав.

— Но… но… — лепечу я как дура.

Слова меня предают.

— Ты хочешь, чтобы между нами всё закончилось? — шепчу я. — Ты правда хочешь, чтобы я тебя бросила?

— Если я причиняю тебе боль, думаю, для тебя это будет правильным решением.

— А для тебя какое решение правильное? — набрасываюсь я на него, почти крича.

— То, от которого тебе станет лучше.

— К чёрту! — ору я и так сильно толкаю стол, что он сдвигается с места. — К чёрту, ты даже бороться не будешь? Вот так просто предлагаешь мне тебя бросить? Даже не скажешь, что для тебя лучшим выбором было бы остаться вместе, потому что ты меня любишь?

— Я…

В следующую секунду я уже вплотную к нему. Обхватываю его лицо обеими руками, вдавливая подушечки пальцев в кожу, но всё же стараюсь не причинить ему боль.

— Ты меня любишь? Я тебе небезразлична? Ты меня любишь, Аполлон? Скажи!

Его дыхание дрожит, когда он отвечает:

— Да. Я люблю тебя больше, чем самого себя.

Я смеюсь ему прямо в лицо.

— Легко сказать, учитывая, что себя ты вообще не любишь. Ты себя ненавидишь, Аполлон. Ненавидишь настолько, что тонешь в собственной боли и отрезаешь от себя всех вокруг. Такое признание в любви ничего не весит.

— Тогда что…

— Борись! Позволь себе помочь. Кто угодно, мне всё равно, но сделай это!

Я не замечаю, что плачу, пока его большой палец не стирает слезу с моей щеки. Только тогда чувствую остальные. Они обрушиваются полноводной рекой, скользят по коже и стекают с подбородка. Громкий всхлип разносится по всей квартире, заставляя меня почувствовать стыд.

Я чувствую себя такой уязвимой, какой не была ещё никогда, разбитой на куски перед человеком, который, наоборот, старается держать всё внутри себя. Чувствую себя дурой, полной идиоткой, которая унижается только потому, что призналась в собственных чувствах.

— Лав, пожалуйста, не плачь.

Я резко отскакиваю назад, разрывая любой физический контакт между нами. Оставляю безопасную дистанцию.

— Я тебя люблю, — говорю я. — Но последние месяцы я совсем не любила себя, потому что позволяла тебе отстранять меня и заставлять чувствовать себя неважной, почти обузой среди твоей боли. Но правда в том, что я себя люблю. Люблю настолько, что не могу продолжать страдать, если ты даже не пытаешься ничего изменить.

Он коротко кивает.

— Мне не нужно, чтобы ты любил меня больше, чем себя. Мне нужно, чтобы ты любил себя и чтобы эта любовь к самому себе позволяла тебе быть со мной в здоровых отношениях. Больше ничего.

— Значит…

— Всё кончено.

Два слова срываются с моих губ и повергают меня в шок. Едва произнеся их, я тут же прижимаю ладонь ко рту. Они звучат настолько странно, настолько далеки от того, чего я на самом деле хочу, что мне почти кажется, будто кто-то завладел моим телом и сказал их вместо меня.

Но я прекрасно знаю, что это на самом деле. Борьба между разумом и сердцем. Сердцем, оставшимся в холодных руках Аполлона, и ясным разумом, который кричит мне, что я должна уважать себя и дать ему то пространство, которого он так хочет.

— Всё кончено, — повторяет он, словно пробуя на слух звучание этих слов, моего решения, новой реальности, в которую мы сейчас вступаем.

Мне тут же хочется забрать их обратно. Сердце берёт верх и шепчет, что я ещё могу передумать, могу сказать ему, что ничего страшного, если он держит меня на расстоянии, ничего страшного, если только он будет рядом со мной, а я — нет, что я смогу жить и без того, чтобы решать его проблемы. Лишь бы он был со мной.

Но это не так.

Я больше не могу так страдать. Я не должна больше так страдать.

— Понимаю.

Мне хочется ударить его. Хочется, чтобы он попытался заставить меня передумать, но в глубине души я знаю: Аполлон просто такой. Ещё бы он стал оспаривать чужое решение — это совершенно против его характера.

В его голове это называется уважать выбор другого человека. В моей — он просто сдаётся и отказывается от нас.

— Уходи, — приказываю я. — Вон.

Последнее слово вырывается так, словно мне всадили нож в горло. Хриплый, сдавленный звук.

Я смотрю, как он собирает свои вещи и складывает обратно в рюкзак. Он даже поправляет стол, который я сдвинула толчком, возвращая его точно на прежнее место с такой маниакальной аккуратностью, что я остаюсь в