Суп для дракона - Аурелия Шедоу

Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал кончики пальцев, и я не смогла сразу отдёрнуть — руки онемели, пальцы не слушались. Я выдернула руку, но движение вышло вялым, неуклюжим, почти смешным. Он рассмеялся.

Потом встал, подошёл к камину, бросил в огонь щепотку серебристого порошка. Пламя вспыхнуло ярко-синим, и по комнате разнеслось облако дурманного дыма. Сладковатый запах ударил в нос, в горле запершило.

— Это ускорит процесс, — сказал он. — Не бойся, ты не умрёшь. Но потеряешь счёт времени. И себя.

Я задержала дыхание, но дым проникал сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь каждую пору. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Он вернулся к кровати, склонился надо мной.

— Ложись, рабыня.

Я попыталась встать. Ноги подкосились, я упала на колени, ударившись о твёрдый паркет. Он подхватил меня под мышки, почти ласково, поднял и швырнул обратно на постель. Голова ударилась о резную спинку кровати, перед глазами взорвались белые звёзды.

— Хорошо, — он навис надо мной, упёрся ладонями по бокам от моей головы. — Ты дрожишь. Боишься? Правильно. Страх тоже подчиняет. Он делает тебя слабой, послушной, удобной.

Я собрала остатки воли. Дарион. Башня. Яйцо. Чёрный камень в кармане фартука — он обжигал бедро, лезвие впивалось в кожу. Я сжала пальцы, пытаясь дотянуться до него, но руки не слушались.

— Не смей трогать меня, — выдавила я.

— А я и не спрашиваю, — он провёл рукой по моему лицу, по шее, спустился к плечу, сдвинул край рубахи. Я дёрнулась, но руны сжали горло, и я захрипела, как от удушья. — Видишь? Я даже не касаюсь печатей. Ты сама себя душишь. Потому что боишься меня ослушаться. Потому что твоё тело уже знает: меня надо бояться. Надо слушаться.

Я знала — это правда. Воля утекала, как вода сквозь пальцы. Я чувствовала, как границы между «хочу» и «должна» стираются, как мои собственные желания — быть свободной, вернуться в башню, видеть Дариона — тают, превращаются в чужие, ненужные мысли.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах — лаванда и сладкая горечь эликсира.

— Сейчас ты поцелуешь меня первой, — сказал он. — И попросишь продолжать.

— Нет, — прошептала я. Губы не слушались, слова выходили с хрипом.

— Да, — он улыбнулся. — Через мгновение.

Я закрыла глаза. В кармане чёрный камень вдруг стал горячим — раскалённым, почти жгучим, как кусок угля, выпавший из очага. Боль обожгла бедро, и эта боль на секунду вернула мне ясность. Я рванулась, ударила его в плечо — со всей силы, которая осталась. Он даже не пошатнулся.

— Глупая, — он схватил меня за запястья, прижал к кровати, сжал так, что хрустнули кости. — Я сам возьму своё.

Он поцеловал меня. Жёстко, грубо, вдавливая в подушку. Я пыталась отвернуться, кусалась, дёргалась — но губы уже немели от дурмана, тело становилось чужим, ватным. Он целовал долго, неторопливо, с наслаждением, и я чувствовала, как печать на шее пульсирует в такт его дыханию и побеждает. Я переставала быть собой.

Он оторвался, облизал губы.

— Ты сладкая, — сказал он. — Вкуснее, чем я думал. И ты будешь моей. Навсегда.

Он разжал руки, поднялся, отошёл на шаг, любуясь мной — распростёртой на чужой постели, в чужой рубахе, с чужими знаками на теле.

— А теперь, — сказал он тихо, почти ласково. — Встань.

Я не хотела. Я сжала все мышцы, какие могла, вцепилась в пол угасающей волей. Но ноги разогнулись сами. Я поднялась с кровати, шатаясь, неуверенно, и посмотрела на него. Внутри всё кричало, но тело слушалось его. Каждое слово было приказом, каждый приказ — не требующим осмысления.

— Хорошо, — он усмехнулся. — Иди ко мне.

Я сделала шаг. Потом второй. Ноги дрожали, я почти падала, но продолжала идти. Он стоял с распростёртыми объятиями, улыбался, и в его глазах было торжество.

— Ещё немного, — прошептал он. — И ты сама меня поцелуешь. Сама разденешься. Сама упадёшь на колени.

Я подняла на него глаза. Чёрный камень в кармане стал ледяным — таким холодным, что я почувствовала озноб, разливающийся по телу. И в этом холоде, в этой последней чистой боли, я вдруг услышала то, чего ждала.

Тишина. Шаги за стеной? Нет.

Грохот.

И в этот миг окна разлетелись вдребезги.

Глава 24 Огненное возмездие

Стекла разлетелись в тысячу осколков.

Я успела увидеть, как взрывной волной снесло раму, как шторы вспыхнули синим пламенем — и в тот же миг комната наполнилась чёрной чешуёй и золотом глаз. Дарион. Дракон. Он ворвался внутрь, разбив стену плечом, и я впервые увидела его настоящим — не в человеческом обличье, а в истинной форме.

Он был огромен. Голова под потолком, крылья расправлены так, что задевали стены и срывали картины. Чешуя переливалась угольным блеском, из пасти вырывались струйки дыма. Рваные крылья, царапины на боках — он летел сквозь эльфийские стрелы, сквозь магические барьеры, не останавливаясь.

Сильванель отшатнулся к камину, но не успел выхватить меч. Дракон лапой сгрёб меня, прижал к груди, прикрыл крылом — жар чешуи обжёг кожу через тонкую рубаху, но я не сопротивлялась. Слышала его сердце — оно билось так же бешено, как моё.

— Как ты посмел, — голос Дариона прозвучал не как человеческий, а как рокот земли, как камнепад. — Прикоснуться к ней.

Сильванель попятился, сунул руку в карман мантии, выронил флакон с эликсиром. Хрусталь разбился о пол, по паркету растеклась липкая синева.

— Ты пожалеешь, дракон! — закричал он. — Её печати не снять! Она навсегда останется моей собственностью, даже если ты убьёшь меня!

Я почувствовала, как руны на шее, на запястьях, на груди пульсируют — в такт словам Сильванеля. Тело снова начало неметь, воля усыхать. Я вцепилась в когтистую лапу, сжимавшую меня, и прошептала:

— Не слушай его…

Дарион зарычал.

— Твоя магия умрёт вместе с тобой.

Он втянул воздух — я видела, как раздулись его ноздри, как в глубине горла засветилось алое. А потом он выдохнул огонь.

Пламя ударило в камин, в стены, в потолок. Взметнулись ковры, лопнула хрустальная люстра. Сильванель упал на пол, закрывая голову руками, но огонь не дошёл до него — дракон бил в очаг и в перекрытия, чтобы обрушить всё вокруг, но не убить эльфа. Он