Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Писать объяснение, — повторил он, — в течение суток.

— Я знаю, — сказала я. — Присядьте к столу. У нас есть бумага.

Он сел. Я положила перед ним чистый лист, перо, чернила. Пальцы у него дрожали, и перо царапало бумагу с тем самым звуком, с которым царапает перо, когда человек не привык писать от своего имени.

— Куда, — спросила я, — в канцелярию прежней хозяйки?

Он замер.

— Откуда вы знаете, что была канцелярия?

— Потому что я временная хозяйка, — сказала я. — А не временная дура.

Он поднял на меня глаза. В них промелькнуло что-то похожее на уважение, но быстро погасло, как спичка на ветру. Он написал: «Канцелярия прежней хозяйки. Реестр за пять лет отсутствует. Объяснение прилагается». И поставил дату.

Я перечитала написанное. Почерк был мелкий, старательный, с завитками, которых в канцелярии палаты не учат. Это почерк человека, который переписывает чужие слова и боится их произнести вслух.

— Подпишите, — сказала я.

Он подписал. Я взяла лист, аккуратно подсушила чернила и спрятала в кожаную папку, к четырем прежним документам. Теперь у меня было пять бумаг против одного стражника.

— Свободны, — сказала я.

Ларс встал. Стражник встал тоже. И тут в дверях возник Роан Кель.

Он был в одной рубашке, без мундира, как и тогда, утром, на крыльце. На груди, под тканью, тускло блестела печать. В руке он держал журнал — тот самый, в который вчера вписал мое имя рядом с именем Олли.

— Инспектор Кель, — сказал Ларс, и голос у него снова стал мальчишеским. — Мы уже заканчиваем.

Роан не ответил. Он посмотрел на меня, потом на бумагу в моей руке, потом на Ларса.

— Объяснение о недостаче реестра, — сказал он. — За чьей подписью?

— Палаты опеки, — сказал Ларс. — Советник Дейн.

Роан молчал. Молчал так, как молчат люди, когда говорят «я этого не подпишу» — но не хотят произнести это вслух.

Потом он открыл журнал и написал: «Временная хозяйка подала письменное объяснение. Передача реестра задержана до проверки печати палаты на предмет подлинности подписи советника». И поставил дату. И подпись.

Ларс смотрел на эту запись так, словно ему только что объяснили, что земля круглая.

— Это не входит в мою компетенцию, — сказал он.

— А в мою входит, — сказал Роан. — Я инспектор короны. Я проверяю печати. Я задерживаю передачу документов, если вижу основания.

Он посмотрел на стражника. Стражник не шевельнулся.

— Мы уезжаем, — сказал Ларс. — И вернемся с подтверждением подписи.

— Возвращайтесь, — сказала я. — Чай у нас всегда есть.

И снова повернулась к двери.

В сенях пахло мокрой шерстью, и на подоконнике лежал его платок. Роан прошел мимо меня, остановился, взял платок, пахнущий его духами и моими пальцами. Я не смотрела на него. Я не смотрела, как он убирает платок в карман рубашки, и не смотрела, как он выходит на крыльцо.

Я стояла в сенях и считала собственные удары. Четыре. Пять. Шесть.

Потом пошла к печке. Нора подбросила поленья. В кухне снова запахло хлебом и лечебной травой. Марта мыла пол. Тиса помогала ей, старательно, молча. Олли сидел на лавке у печки и смотрел на огонь.

Я подошла к нему, села рядом, положила руку ему на голову. Он не отстранился.

— Сегодня, — сказала я, — мы попробуем снова.

Он кивнул. Я чувствовала под пальцами его волосы, теплые, живые, и думала о том, что в кармане у меня лежат две половинки браслета, стык которых совпал идеально. О том, что в полдень Роан пообещал передать мне свою половину. О том, что без соединения этих половинок ожог не остановится.

О том, что если я скажу его имя вслух, когда он будет рядом, и у меня в руках будет целый браслет, и рядом будет инспектор с печатью короны, — может быть, сегодня Олли снова заговорит.

А может быть, мы потеряем его навсегда.

Печь трещала. Нора наливала суп. Роан стоял на крыльце, в одной рубашке, на ветру, и ждал, когда я выйду.

Я вышла.

На крыльцо я вышла с двумя половинками браслета в кармане и с тем самым чувством, которое бывает, когда идешь через брод и знаешь, что под водой — камни. Ветер ударил в лицо, мокрый и соленый, пахнущий снегом и дальней хвоей. Роан стоял у перил, в одной рубашке, без шапки, и смотрел на меня так, словно считал мои шаги.

Я не стала подходить близко. Остановилась у столба, положила ладонь на мокрое дерево.

— Половина браслета, — сказала я. — Ты обещал к полудню. Сейчас полдень.

Он не двинулся с места. Только опустил руку в карман рубашки и достал оттуда ту самую половину, темную от пота, с грубым сколом на месте разлома. В моем кармане лежала вторая, точно такая же.

— Я помню, — сказал он.

— Тогда отдай.

Он сделал шаг. Один. Я смотрела, как он идет, и думала о том, что у него по-прежнему пахнет кожей и холодным металлом, и что этот запах я теперь узнаю из сотни. Он остановился на расстоянии вытянутой руки — не ближе, не дальше.

— Сначала условие, — сказал он.

Я ждала.

— Если ты соберешь браслет и произнесешь его имя при мне, я буду обязан поставить печать. Это третье и последнее действие. После этого у меня не будет ни должности, ни голоса в малом совете, ни права вернуться в род. Ты это понимаешь?

Я кивнула.

— Тогда отдай свою половину, — сказала я.

Он молчал. Смотрел на меня, и я видела, как у него дернулся мускул на челюсти.

— Я хочу услышать это от тебя, — сказал он. — Что ты понимаешь цену.

— Я слышу тебя, — сказала я. — Я понимаю, что это не игра. Я понимаю, что без твоей печати браслет — мертвая железка, и ожог у Олли не остановится. Я понимаю, что ты отдаешь не должность, а свою жизнь обратно в общую кучу. Я все это понимаю. И все равно прошу.

Ветер трепал его рубашку. Под тканью тускло блестела печать — три действия, которые он никогда не сможет вернуть. Первое он уже отдал, когда задержал передачу ключей. Второе он отдаст сейчас, если я открою имя Олли. Третье останется у него до конца, и я не была уверена, что он его не потратит на что-нибудь, чего я не просила.

— Роан, — сказала я.

Он вздрогнул. Я впервые назвала его по имени вслух, и это прозвучало в тишине крыльца как чужое слово. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах что-то, что не было ни злостью,