Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

Я считала мешки, когда в дверь постучали без стука.

Стук был сухим, как будто по дереву били не кулаком, а костяшкой пальца. Так стучат люди, которые имеют на это право, и не собираются ждать, пока им откроют.

— Открыто, — сказала я, не поднимая головы.

Мешков оказалось девять. Мука — два, соль — один, крупа — четыре, и два мешка с сушеными травами, переложенные мятой бумагой. Марта Зейн считала вместе со мной, но считала плохо: сбивалась на третьем мешке, начинала заново, и наконец отложила карандаш.

— Тридцать шесть, — сказала она. — На сорок два.

— Я знаю.

Я знала, потому что шесть фунтов уже ушли на лечебные повязки. Потому что Олли ест больше всех. Потому что Нора добавляет в кашу соль, а не сахар, и дети после соли просыпаются голодными. Потому что двенадцать детей в приюте едят не так, как написано в реестре, — они едят так, как велит страх.

Я перевязала мешок, затянула узел и только тогда посмотрела на вошедшего.

Ларс Вельт.

Молодой, в чистом мундире поверенного, с папкой под мышкой и с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, когда они не хотят быть здесь, но обязаны.

За ним стоял стражник. Не новый — другой: незнакомый, с чужой нашивкой.

— Хозяйка приюта Вейн, — сказал Ларс, и голос у него был как у мальчика, который забыл слова, но помнит мелодию. — По предписанию палаты опеки…

— Я не хозяйка, — сказала я. — Я временная.

Он запнулся.

Это было заметно: он ожидал другого ответа. Может быть, он ожидал, что я скажу «да», и тогда формальности можно будет закончить быстро. Может быть, он надеялся на ссору. Но я сказала правду — и правда встала между нами, как третья стена.

— Временная хозяйка, — поправил он и открыл папку.

Я заметила: на печати палаты короны, которую он положил на стол, была та же вязь, что и на письме Маркуса. Тот же завиток у буквы «д». Та же линия в гербе. Я узнала руку, не подпись.

— Что там? — спросила я, не прикасаясь к бумаге.

— Проверка реестра за пять лет, — сказал Ларс. — Все имена, все записи, все браслеты. По факту передачи четырех детей под родственную опеку дома Вейсс.

Я молчала.

Я молчала, потому что за этими словами стояло ровно то, о чем мы говорили в канцелярии вчера ночью. Четыре имени. Четыре браслета. Четыре ребенка, которых уже нет в приюте, и реестр, в котором об этом записано чистым почерком прежней хозяйки.

— Покажите, — сказала я.

Он показал. Три листа, исписанные ровным канцелярским почерком. Требование реестра за пять лет. Подпись советника Дейна. Печать палаты.

— У меня нет реестра за пять лет, — сказала я. — У меня есть реестр за один год и четыре месяца. Остальное забрала с собой прежняя хозяйка.

Ларс моргнул.

— В таком случае, — сказал он, — вам надлежит подать письменное объяснение о недостаче документов. В течение суток.

— Я подам, — сказала я. — Завтра.

— В течение суток, — повторил он, и я услышала, как у него дрогнул голос. — Это не мое требование. Это требование палаты.

Я знала, чье это требование. Я знала, чьей рукой оно написано. Я даже знала, в какой день Маркус Дейн это придумал — наверняка вчера, после того, как я не отдала ключи.

Но Марта Зейн рядом со мной перестала считать мешки.

— Вот что, — сказала она, не поднимая глаз от тетради. — Вы бы, молодой человек, сначала чаю выпили. А то у нас в приюте не любят, когда чиновники падают в обморок на пороге.

Ларс посмотрел на нее. Потом на меня. Потом на стражника.

— Я подожду, — сказал он.

Стражник сел на лавку у двери. Марта подвинула ему кружку воды. Я вышла в сени.

Там было холодно, и пахло мокрой шерстью, и на гвозде у двери висел мундир Роана Келя.

Мундир был повешен аккуратно — так, как не вешают мундиры, когда собираются уходить. Пуговицы застегнуты, воротник расправлен, и только одна пуговица у пояса расстегнута — та, под которой он носит печать.

Я знала это, потому что видела вчера, когда он впервые сел за наш стол.

Печать. Три действия. Одно уже записано в журнале за вчерашний вечер. Одно обещано за полдень. Одно — последнее.

Я отвернулась.

В кухне Нора мыла котлы. Я подошла к окну и посмотрела на двор. На крыльце стоял Роан Кель. Он стоял в одной рубашке, без мундира, и смотрел на дорогу, по которой должен был приехать Ларс.

Он ждал.

Он ждал, и я знала, о чем он думает. О том же, о чем думаю я: что если Ларс увезет реестр, мы потеряем единственное доказательство того, что имена были. О том, что если я откажусь отдать реестр, меня обвинят в неповиновении. О том, что если я отдам — мы потеряем детей.

Он не оборачивался.

Я достала из кармана платок с инициалами Р. К. и положила его на подоконник, рядом с котлом. Ткань была мятая, пахла чужими духами и холодным металлом. Я разгладила ее пальцами.

Потом вернулась в кладовую.

— Марта, — сказала я. — Сколько у нас соли?

— Один мешок, — сказала она. — На сорок два дня.

— А крупы?

— Четыре.

— А муки?

— Два.

Я закрыла кладовую.

В кухне пахло супом и чужими духами. На подоконнике лежал чужой платок. На крыльце стоял человек, который отдал половину браслета и не взял за это ничего, кроме права вернуться к моему столу.

— Марта, — сказала я. — Когда придет инспектор, поставь ему миску. Он не ел со вчера.

— А если не придет? — спросила Марта.

— Придет, — сказала я.

И пошла к двери.

Дверь в сени была приоткрыта, и я впервые за утро услышала, как в доме тихо. Не та тишина, которая наступает, когда все спят, а другая — рабочая, в которой слышно, как капает вода с крыши в лохань у печки и как скрипит половица под чьей-то ногой на втором этаже.

Ларс Вельт сидел на лавке у стены, рядом со стражником. Кружка воды стояла перед ним нетронутая. Марта пододвинула ему вторую, и он посмотрел на