Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Не та смерть, о которой я торговалась. Но, полагаю, это была еще одна ложь, которой себя утешала. Жертва, вымаливающая крохи достоинства, как голодная собака, выпрашивающая объедки со стола.

Все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, — сказал Волк. — Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся.

Болит всё, и одновременно — ничего. Лед и пламя, странное, парящее онемение, растекающееся по телу, пока окружение расплывается и становится блеклым по краям.

Бывают исходы и хуже, наверное. Более жестокие.

Но пока Пустота тянется забрать меня, думаю, что это тоже своего рода особенная жестокость.

Быть брошенной во тьме и холоде. Одной и неоплаканной.

Позабытой так скоро.

Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Алексиос не оборачивается на мое приближение. Красно-черные крылья широко раскинуты на фоне ночного неба, пока он ставит сапог на предмет у своих ног — тело. Вернее, бесформенную груду сломанных конечностей и выдранных перьев. Похоже, кто-то взбесил его.

Сейчас этим «кем-то» стану и я.

— Вижу, развлекался, — произношу я.

Кожаный джеркин²⁶, что на нем, обтрепан по краям — одежда для тренировок, а не привычный парадный доспех. Руки остаются обнаженными, выставляя татуировки на всеобщее обозрение. Узнаю созвездия, наколотые на бицепсах, но не могу разобрать письмена, струящиеся по предплечьям, — язык, который умер задолго до моего рождения.

Мерцающая завеса Покрова простирается перед нами. Цвета колышутся и бурлят, ленты изумрудного и аметистового пронизывают угасающий звездный свет. Но всё, что я замечаю, — дыры. Места, где сквозь разломы виден ландшафт Вартены, хотя его там быть не должно.

— Ты не разобрался с принцессой, — говорит Алексиос.

Полагаю, короли и убийцы не тратят дыхание на любезности.

Мозг пронзает воспоминание — я в спальне Девалиант, ее бедра обхватывают мои, тело выгибается навстречу, пока она неистовствует. В этом не было притворства. Лишь чистота всей боли и ярости, выпущенных на свободу, словно она хотела поглотить мое сердце целиком.

Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный. И растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Что она, к дьяволу, знает о цене, которую я заплатил? Всего лишь обреченная жертва, несущая заслуженную кару за зверства своей семьи. Так почему я всё еще ощущаю ее вес на себе? Жар кожи?

Почему так жажду вернуться и увидеть, как будут выглядеть вся эта ненависть и гнев, когда она кончит на моем члене?

— Ты обещал мне клятвопреступницу, — произношу, возвращая внимание к божественному властелину. — Я не нашел таковой.

Алексиос поворачивается ко мне, красные глаза сияют, когда сила выстреливает и врезается в меня с такой мощью, что лязгают зубы.

— Она не истекала кровью на алтаре. Я не почувствовал, чтобы ее кровь попала в сборные желоба.

— Соглашения не гласили, что подношение должно совершаться на алтаре. Она выплатила дань на территории храма. Ergo²⁷ — не клятвопреступница. Ergo — никакого кровавого следа на моем прелестном ножичке. Твой Якорь отыскала свою лазейку на твою лазейку. Тебе бы оценить иронию.

Намеренно дразню его, когда он и так взвинчен и готов безумствовать. Но по этой тропе «тяни-толкай» — мы ходим уже много столетий, и будь проклят, если меня не пронизывает дрожь всякий раз, когда напоминаю ему, что поводок на моей шее не такой тугой, как ему кажется.

Его татуировки вспыхивают красным.

— Ты и вправду верил, что эта жалкая отговорка сработает? Даже если она не клятвопреступница, она Неотмеченная. Ничто не мешает тебе вскрыть ей глотку.

Склоняю голову набок, делая вид, что размышляю.

— Тогда нужен второй приказ, не так ли?

Воздух вокруг меняется. Электричество ползет по его коже, сине-белые искры скачут между пальцев. Вдали грохочет гром.

— Я бы советовал тебе ступать очень, очень осторожно, Волк. Если ты не подчинился мне из духа противоречия, теперь это бессмысленно, — он тянется к лоскуту ткани на земле и швыряет его в меня. — Это оставили на алтаре храма Хеллевига, и я почувствовал, как моя Метка угасла. Бриони Девалиант мертва.

Растираю окровавленный муслин в пальцах. Запах мгновенно бьет в нос — жасмин, сирень, глициния. Она. Какая-то странная, безымянная эмоция ворочается под ребрами.

— Кто ее искромсал? Дядя? Сестра? Какой-нибудь дворянин, лижущий тебе сапоги?

— Это имеет значение? Ее убийство выжгло заразу, пока та не распространилась.

Не знаю, почему меня это должно волновать. Она вжималась в мой нож и смела судить меня. Была высокомерной смертной, уверенной, что может диктовать условия божеству.

Но я дал ей обещание, а своего слова не нарушал никогда.

Любопытно, думала ли она обо мне в те последние минуты — о смерти, которую выторговала, и о боге, который не сумел исполнить уговор.

Это не должно ранить так глубоко. Я отправил на смерть бессчетное множество людей. Смазливые лица, миловидные девицы, — все они давно слились в одно пятно. Она была Девалиант, и поэтому заслуживала жестокой смерти больше, чем кого-либо другой.

Это не должно иметь значения. Не имеет значения. Я просто не люблю оставлять долги невыплаченными. Бросил ее на растерзание крысам, которые не даровали ей ту казнь, что она заслужила, вспоров меня. Ее последние вздохи принадлежали мне.

— Что-то еще? — держу голос сдержанным, скучающим. Словно мне всё равно, отдаст ли он новый приказ или пошлет к черту. — Нужно перерезать еще чьи-то глотки? Закопать тела?

— Найди то, что осталось от принцессы, — он говорит так, будто просит принести сапоги. — Моя Метка разорвалась, когда она умерла, но следы моей магии будут цепляться за нее. Бесполезный идиот, что выпотрошил ее, оказался слишком труслив, чтобы принести мне тело, — татуировки на его руках снова пульсируют, и новые молнии потрескивают между пальцами. — Хочу публичный погребальный костер для этой суки Девалиант. Все в Хеллевиге должны увидеть, как она горит, и понять, что даже Якоря не избегут моего гнева.

Что-то скручивается в груди — острое и незваное, — пока я представляю эту картину. Ее труп. Фиалковые глаза, теперь тусклые и пустые, сердце, бившееся так яростно, совершенно неподвижно. Вся эта трепещущая жизнь угасла по прихоти короля.

Моргаю, сохраняя нейтральное выражение.

— Сейчас?

— После, — он указывает на смятого демиса на земле. — Смотри, как я закончу играть с этим.

Рунический ошейник мерцает на пленнике, глифы вспыхивают, высасывая его силу. Мой брат, Бастьен, наложил на эти оковы чары, чтобы удерживать заключенных обездвиженными, пока Алексиос развлекается.