Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.

Он целует меня не потому, что хочет.

А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.

Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.

— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?

— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.

— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.

Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.

— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.

Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.

— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?

Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.

Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.

— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.

— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?

— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.

Намеренно провоцирую. Раздражаю.

Его губы касаются мочки моего уха.

— Ты умолял ее ударить поглубже?

И немного жестче.

— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.

На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…

Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.

Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:

— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.

Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.

— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. А лжецы? Им вырывают языки.

Его хватка становится еще крепче, когда Алексиос задирает мою голову. Вторая рука проникает между моих губ и разжимает челюсть. Затем он зажимает мой язык между пальцами.

И извлекает кинжал.

Чувствую острый край турпорийской стали и расцветающую вспышку боли, когда он отрезает мой язык, а затем вкус металла и крови, пока она заливает подбородок. Боль отдаленная, приглушенная грохотом сердца и пульсирующим давлением силы короля.

Он заталкивает отсеченный язык мне в глотку и зажимает рот ладонью.

— Глотай, — шипит он мне в щеку.

Да пошел ты.

Свирепо смотрю на него, даже когда черные пятна застилают зрение, а кости скрежещут под гнетом воли.

— Глотай. Его.

Ошейник Алексиоса сдерживает мою силу наполовину от природной — без него мы были бы равны. Однажды я разорву его. И когда сделаю это, то не остановлюсь на переломанных костях. Я сломаю его хребет у самого основания.

Но этот день — не сегодня.

Поэтому я глотаю.

Алексиос отпускает, и я оседаю на колени.

— К тому времени как этот язык отрастет, — холодно произносит он, — надеюсь, ты научишься пользоваться им более благоразумно. Не хотелось бы в следующий раз отнять твои крылья.

— Ты жива, — женский голос прорезает шум в ушах. Мягкий, но уверенный. — Просто дыши.

Я пытаюсь сфокусироваться на ней, но всё кажется далеким и туманным, будто нахожусь глубоко под водой. Тело болит. Такая боль, что заставляет желать смерти, — вот только я уже была мертва. Разве нет?

Пальцы движутся по наитию, отодвигая плащ, чтобы нащупать шрамы на внутреннем сгибе локтя. Каждый — привязь, вытягивающая с края пропасти.

Я нахожу первую зарубку.

Дыши. Ты дышишь.

Два. Ощути зазубренную скалу под тобой, укус холода.

Три. Твое имя — Бриони Девалиант.

Четыре. Ты на хребте Дуэхавн, где дядя пытался убить тебя.

Пять. Это явь. Ты выжила, хотя и не должна была.

Я приоткрываю веки. Расплывчатые крылья застилают обзор — угольно-темные перья с фиолетовым отливом, мерцающие на свету. Полубогиня глядит на меня сверху своими бледными, почти бесцветными радужками глаз, в которых едва заметны темно-синие крапинки. Она стройная и тонкокостная, с лицом-сердечком и лавандовыми волосами до плеч. Губы сжаты в тонкую линию, пока божество меня осматривает.

— Заметила тебя, когда пролетала над Осбуйским морем, — она похлопывает меня по животу, где из-под плаща выглядывают бинты. — Хорошо, что я разбираюсь в полевой медицине, потому что еще полминуты, и ты была бы мертва.

— Спасибо, — хрипло выговариваю я.

— Пока не благодари. Ты всё еще изрядно потрепана, — она плотнее запахивает плащ, прикрывая наготу. Грубоватая, но одновременно нежная — так ведут себя, когда привыкают вправлять сломанное. — Заметила Метку клятвопреступницы на запястье до того, как Пустота забрала тебя. Это работа Исполнителя? Они обычно убивают почище.

Мое сердце замирает, стоит бросить взгляд на голое запястье. Метка Алексиоса исчезла — ни следа приговора. Впервые вижу кожу без свечения его символа. Теперь я Неотмеченная, беззащитная и убить меня может кто угодно.

— Это был мой дядя, — выдавливаю я. — Император Идрис. Подношение Вечному.

Она фыркает.

— Ни разу не видела, чтобы драгоценную Кровную Метку обрекали на смерть, — поднявшись, она расправляет массивные крылья. — Нужно унести тебя в тепло,