Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской 3 - Елизавета Владимировна Соболянская

А потом настал день отъезда.

С раннего утра, пока слуги носились с сундуками, гостинцами, припасами в дорогу и какими-то свертками и туесками, у Александры звенело в ушах. Она не знала почему, но терпела молча. Чью бы жизнь и судьбу она ни изменила, дело уже сделано. Странно только, что гул такой продолжительный.

В итоге в экипаж Саша села с головной болью, в чем честно призналась Медведеву. Тот немедля велел Матрене изобразить хозяйке компресс со льдом, подал флягу с кисленьким морсом и с мягкой укоризной сказал:

— Александра Николаевна, это все потому, что вы после письма генерала Раевского два дня всех амулетами одаривали. Даже сторожа и дворового мальчишку!

Саша только тихонько хмыкнула — компресс действительно снял напряжение с висков, и жить стало легче.

Письмо Николая Николаевича заставило девушку задуматься о безопасности семьи Медведевых и их подворья в частности. Напомнив прапорщику, что родной дом неплохо бы защитить особо, она убедила его пригласить священника для повторного освящения всего и вся. А потом попросила помощи домашних и аккуратно начертила по всем углам тот нехитрый набор рун, которому магичек учили в школе на занятиях по домоводству — изгнание насекомых, мышей, защита от огня, ссор и дурного глаза.

Почему-то вся дворня вдохновилась этим мероприятием, и два дня в старой усадьбе белились углы, разводились киноварь и синька, и сам генерал аккуратнейшим образом вырезал трафареты, по которым потом его сын и внук наносили краску в самые труднодоступные места дома — от крыши до подвалов и служб.

Дамы делали «бусики».

Домашний гончар лепил и обжигал бусины с рунами по списку Александры, домашний токарь точил бусины из бука, а его помощник выжигал на них руны. Бабы плели соломенных куколок, наряжали их в одежду и вешали на шею «бусики», собранные Александрой, Натальей и Ольгой Алексеевной.

Кукол раздали детям, расставили по углам, обозвали «народным творчеством» и припрятали в сундуки.

Бусы, браслеты и кисти для поясов раздали всем обитателям поместья. Большой короб увезли в деревню.

— Мне показалось это правильным, — пожала плечами девушка и, отхлебнув морса, постаралась устроиться на диванчике удобнее.

— Потерпите один перегон, — попросил Медведев, — на станции сразу сделаем вам «гнездо», подушки лежат на крыше, ждут своего часа.

— Потерплю, — улыбнулась девушка, прислоняясь к подушке, лежащей рядом.

В Твери они задержались ровно на час — чтобы сменить лошадей, занести на почту письма и купить тверских пряников, да съесть в трактире «чорыг» — омлет с белой рыбой на лепешке ржаного хлеба под названием «жбень».

Пока «господа» отдыхали, Матрена, быстренько перекусив ровно тем же самым омлетом с лепешкой, устраивала «гнездо» да развешивала по углам кареты бусы.

Саша того не знала, что в поместье Медведевых Матрена близко сошлась с другими слугами семьи, с теми, кто буквально нянчил Ефима Александровича и помнил его отца молоденьким корнетом, кто гулял на свадьбах и помогал хоронить старших сыновей.

Эти люди — пусть их называли «дворней», «крепостными», «слугами» — на деле были частью большой семьи Медведевых. Иногда руками, иногда щитом, а иногда тем, что направляет мысли или дает надежду.

Так вот, слуги Медведевых присмотрелись к невесте и решили: «Наша. Будем оберегать и хранить.» Потому Матрене в ее дорожную корзину насыпали запас «бус» и наузов, изготовленных опытными бабами, с наговорами, которым в школе не научат.

Отельным мешочком добавили ветки вербы, освященные на праздник, кусочек артоса, святую воду, ладан, освященное масло и несколько листов с псалмами.

Из деревни, от бабки, которой уже сто лет исполнилось, принесли пучки трав для окуривания, вышитое оберегами полотно и какие-то медные монеты с наговором, которые следовало раскладывать по углам всюду, где жених с невестой будут ночевать.

В общем, прибавилось скромной горничной забот, но при этом Матрена чувствовала себя нужной, важной и причастной к большому делу, а потому невероятно доверием гордилась и отступать от правил не собиралась.

Формируя «гнездо» для барыни, карету она плотно обвесила оберегами, как объясняли, и не забыла втихую освященным мелом нарисовать всюду кресты да маслом освященным помазать даже колеса. Потом, довольная, покропила все святой водой и с чувством выполненного долга присела в тени — квасу выпить да полюбоваться делами рук своих, а там и барин с барыней явились.

Закончив обед, путешественники вышли к смене лошадей. Александра Николаевна сразу устроилась в карете, а Ефим Александрович собрался привычно сесть в седло, но замешкался у дверцы, поправляя корзинку с дорожным припасом.

Он стоял к дороге спиной и потому не заметил, как на площадку перед ямской избой въехала толпа конников и пара карет.

Шумная компания в мундирах немедля начала требовать коней, вопить, стучать в окна и громко сообщать, что едет полковник Стасов с особым поручением, а значит, кони должны быть предоставлены немедленно!

Лето, дело известное — все спешат совершить путешествия и поездки, так что ямские станции переполнены. Случаются столкновения, ошибки, спешки…

Александра первая поняла, что сейчас произойдет, и внезапным рывком втянула Медведева в карету.

От неожиданности прапорщик действительно упал на ворох подушек, но успел подставить руки. Саша и Матрена моментом втянули его внутрь, захлопнули двери и стукнули в стенку:

— Гони! — крикнула Александра, задергивая занавески.

Кучер, к счастью, раздумывать не стал — немедля подстегнул лошадей, а конь Ефима Александровича привычно потрусил за каретой.

Ошеломленный мужчина только через несколько минут выпутался из подушек и покрывал и уставился на неприлично довольных женщин.

— Мадемуазель, — сказал он скрипучим голосом, — что это было?

— Простите, Ефим Александрович, — искренне повинилась Саша, — я так испугалась этой толпы невоспитанных мужчин, что от страха наделала глупостей! Если вам неудобно в карете, мы сейчас же остановимся, чтобы вы сели в седло!

Прапорщик сел прямо, придал себе приличный вид и мельком взглянул в щель между занавесками.

Они давно покинули Почтовую площадь, но не успели покинуть город. Впрочем, почтовый тракт тянулся вдоль берега Волги, не заходя в центр города, так что за окном слева тянулась река, а справа — редкие домишки и огороды.

Картина казалась мирной, а барышня в карете — милой, застенчивой и слегка смущенной своими глупыми опасениями. Вот только за последние полтора года Ефим успел неплохо узнать Александру.

Он давно понял, что хрупкую барышню с тонкой талией и растерянным видом она только изображает. Вернее — надевает