После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

Остромир смотрел на меня долго.

Потом вдруг бросил Тавриану:

— Она хотя бы не пустая.

— Спасибо, — сказала я сухо. — Для первого знакомства почти любезно.

Кузнец хмыкнул.

— Покажи руку.

Тавриан напрягся.

Миреада тоже.

Я не двигалась.

— Почему все мужчины сегодня считают, что могут требовать мою руку?

— Потому что ты спрашиваешь о печах, а сама прячешь под перчаткой то, что заставило одну из них щелкнуть.

— Откуда вы знаете?

— Девочка, я сорок лет слушаю металл. Старый горн внизу молчал девять лет. Сегодня утром до нижней кузницы дошел отклик. Слабый. Но дошел.

Девочка.

Если бы это сказал Дорн, я бы ответила резко. Но в устах Остромира это звучало не снисходительно. Скорее, грубо по-рабочему. Как обращение человека, для которого все моложе пятидесяти еще не успели понять цену ожогам.

— Я не знаю, что у меня с рукой, — сказала я.

— Тогда тем более покажи тому, кто может знать.

Я посмотрела на Тавриана.

Он молчал.

Не приказывал. Не давил. Но ждал.

Решение оставалось за мной.

Это было важно.

Я сняла перчатку.

В кузнице стало совсем тихо.

Метка за ночь изменилась. Алые линии почти ушли. Вместо них под кожей проступали темные, серо-красные прожилки, будто старый ожог пытался собрать себя заново. Ломаный рисунок все еще не был полным. Он обрывался у ладони и уходил к запястью.

Остромир не коснулся моей кожи сразу.

Сначала помыл руки в ведре, вытер чистой тканью и только потом взял мое запястье. Его пальцы были шершавыми и горячими от работы, но держал он осторожно.

Очень осторожно.

— Это не развод, — сказал он.

Я услышала, как рядом сдержанно выдохнула Миреада.

— А что?

Остромир повернул мою руку к свету горна.

— Так выглядит связь, которую не разорвали, а вырезали.

Слова легли в грудь тяжело и точно.

Я думала, что готова.

Я не была готова.

— Объясните, — сказала я.

Голос прозвучал ровно. Только пальцы на свободной руке сжались так, что ногти впились в ладонь.

— При обычном разводе брачная магия гаснет. Остается след, иногда боль, иногда пустота. Но линии уходят от сердца к краю. Здесь наоборот. Видишь?

Он указал на тонкий изгиб у старого ожога.

— Связь пытались вытянуть из тебя наружу. Не всю. Кусок. Основной рисунок забрали, а живой корень остался.

Перед глазами встал зал Совета.

Рука Илмары.

Светлая, красивая метка.

Линия, повторяющая мой ожог.

Я заставила себя дышать.

— Куда забрали?

Остромир не смягчил ответ.

— На другую кожу.

Миреада тихо выругалась.

Тавриан стоял совсем неподвижно.

А я смотрела на свою руку и чувствовала не только боль.

Ярость.

Не горячую, не слепую. Другую. Твердую, как металл, который слишком долго держали в огне.

— Это можно доказать? — спросила я.

Остромир поднял глаза.

— Если найдешь полный рисунок на той, кто его носит.

— Нашла.

В кузнице никто не пошевелился.

— Беременная истинная Севериана Астарина, — сказала я. — Илмара Дейрис. На ее руке метка с таким же изгибом. Только ярче. Ровнее.

— Мертвая? — спросил Остромир.

— Да.

Он кивнул так, будто подтвердил собственную мысль.

— Перенос.

Тавриан наконец заговорил:

— Запрещенная магия.

— На материке многое запрещено до тех пор, пока Совет сам не получает выгоду, — сказал Остромир.

— Кто мог сделать такое? — спросила я.

— Лекари меток. Старые родовые маги. Те, кто умеет работать с женским огнем, пепельными настойками и кровью драконьих домов.

Пепельные настойки.

Я достала из сумки записку лекаря и положила на край наковальни.

Остромир прочитал.

Его лицо потемнело.

— Кто давал?

— Лекарь Совета. Пять лет.

— Три капли утром, две вечером?

— Да.

— Этого достаточно, чтобы заглушить связь. Не убить. Именно заглушить.

Я закрыла глаза на секунду.

Северьян говорил: ты часто болеешь.

Лекарь говорил: слабый женский огонь.

Женщины дома Астарин говорили: надо терпеть, если хочешь наследника.

А я пила то, что делало меня слабее.

День за днем.

Год за годом.

— Я была бесплодна? — спросила я.

Вопрос вышел тише, чем остальные.

Остромир посмотрел на меня не мягко, но честно.

— Я кузнец, не лекарь. Но если тебя травили пепельной настойкой пять лет, никто не имел права делать выводы о твоем теле. Оно выживало, а не жило.

Мне стало трудно стоять.

Не от слабости. От смысла.

Семь лет вины.

Семь лет взглядов.

Семь лет молчаливого вопроса: что со мной не так?

А ответ мог быть простым и чудовищным: со мной делали что-то не так.

— Кто в Армавире знает о переносе меток? — спросила я.

Остромир отпустил мою руку.

— Почти никто. Сказки ходили. Доказательств не было. Но если у тебя на коже такой след, а на другой женщине полный рисунок, это уже не сказка.

— Почему печь отозвалась?

Он молчал.

— Остромир.

— Потому что связь вырезали через огонь. А старые печи чувствуют украденный огонь. Особенно если кровь хозяйки подходит.

Тавриан резко сказал:

— Достаточно.

Я повернулась к нему.

— Нет. Теперь недостаточно. Что значит “кровь хозяйки подходит”?

Остромир посмотрел на Тавриана с явным раздражением.

— Ты долго собирался прятать от нее то, что половина крепости шепчет с утра?

— Это не твое решение.

— А чье? Совета? Дорна? Твоей осторожности?

Тавриан сделал шаг ближе.

— Остромир.

В этом имени было предупреждение.

Кузнец не испугался.

— Старые печи не отвечают печати. Они отвечают крови. Если печь щелкнула рядом с ней, значит, Армавир почувствовал не только бумагу Совета.

Я посмотрела на них обоих.

— Вы знали, что такое возможно?

Тавриан молчал.

Ответ был да.

Не полный, возможно. Не с доказательствами. Но он знал больше, чем говорил.

Еще один мужчина, который решил, что может молчать ради моей же безопасности или ради безопасности Армавира.

Я надела перчатку.

Медленно.

Очень спокойно.

— Благодарю, Остромир Грант. Вы дали больше ответов за десять минут, чем Совет за семь лет.

Он нахмурился.

— Ответы не спасают сами по себе.

— Знаю. Но они помогают понять, кого спрашивать дальше.

Я взяла записку лекаря.

Тавриан шагнул ко мне.