Корица, вино и немного желания - Элис Рид

Красное платье

Красное платье было слишком широким в талии и слишком тесным в груди, что точно описывало мои отношения с прошлогодними решениями.

Я сшила его после возвращения из столицы, где режиссёр массовки сказал, что у меня «слишком много присутствия» для заднего плана. Тогда я решила: если меня всё равно замечают, пусть делают это как следует. Вырез рассчитала по миллиметрам, юбку посадила так, чтобы шаг получался мягким, а поворот — заметным. Платье не делало меня красивой. Оно показывало, что я знаю о красоте и не собираюсь извиняться.

Теперь ткань хранила прежнюю стратегию. Отказываться от неё не требовалось; достаточно перестать считать единственной.

Элиза распорола боковой шов. Нив перебирала серьги.

— Длинные, — сказала она. — Свет останется на ткани, а не у лица.

— Это ты видела?

— Это я знаю. Металл блестит.

Мы переделывали платье весь вечер. Никто не говорил, что я обязательно получу роль. Элиза застегнула последние крючки и спросила, удобно ли дышать. Нив выбрала матовые серьги. Перед выходом обе замолчали, и в их молчании не было ни ожидания победы, ни подготовки к утешению.

Работа шла на кухне. Я стояла на табурете, Элиза закалывала боковой шов, Нив сидела на полу с коробкой ниток. Уголь пытался поймать красный пояс и дважды получил вежливый отказ, который уважал меньше, чем большинство мужчин.

— Уже, — сказала я, когда Элиза убрала лишнюю ткань со спины. — И на полсантиметра ниже талию.

— Ты сможешь сидеть?

— На пробах сидят только те, кого уже выбрали.

Элиза не спорила с логикой индустрии. Заставила меня сесть на стул. Шов натянулся.

— Полсантиметра остаётся, — решила она.

Я хотела настоять ради силуэта, но вспомнила горячую миску и двенадцать крючков костюма. Рабочее платье должно пережить движение. Даже красное.

Нив выбрала серьги без блеска после изучения света «Ориона»; видение здесь ни при чём. Она приложила к моему уху сначала длинную серьгу, потом матовую круглую.

— Первая спорит с глазами.

— Глаза победят.

— На это уйдёт время сцены.

Я оставила круглые. Сёстры помогали направить внимание туда, где оно служило работе, и не требовали от меня становиться меньше.

На пробе Восс дал сцену женщины, которая просит брата продать дом. Я сначала думала о том, как выглядеть уверенно. Потом вспомнила задачу горничной и решила: героиня должна получить подпись, не показать правоту.

Партнёром был актёр из труппы Восса — худой мужчина лет тридцати с внимательными руками. Перед началом он представился, спросил, можно ли коснуться моего локтя по сцене, и показал место. Его профессиональная вежливость не содержала флирта. Это неожиданно успокоило: мне не нужно было одновременно играть и управлять впечатлением мужчины обо мне.

В первом варианте я давила. Партнёр отступил, и сцена стала спором, который моя героиня уже проиграла. Восс остановил.

— Вы знаете, что красивы, и персонаж тоже знает, — сказал он. — Но брат видел это лицо с детства. На него не действует вход. Найдите рычаг, который принадлежит их общей истории.

Замечание попало в центр роли и моей жизни. Я вспомнила Тома, который помнил школьное дерево и яблоко. Перед вторым дублем попросила партнёра оставить на столе старый ключ. Теперь героиня не соблазняла и не командовала. Она вернула брату ключ от комнаты отца и попросила продать дом, потому что больше не могла там жить.

Партнёр замолчал в другом месте. Я услышала изменение и не перебила.

Во втором дубле Восс не остановил до конца.

После команды «снято» никто не зааплодировал. Оператор проверил плёнку, партнёр попросил воды, рабочий передвинул ключ на прежнее место. Я стояла в центре сцены, ещё чувствуя в ладони воображаемый холод металла, и ждала знака, что произошло нечто важное.

— Освободите площадку, — сказала ассистентка.

Вот и знак.

Я отошла за линию кабелей. Следующей пробовалась девушка из столицы — высокая, темноволосая, с лицом, которое камера собирала в чёткие плоскости. Она не была похожа на меня, поэтому сравнивать было особенно удобно и бессмысленно. В первом дубле забыла реплику. Во втором сделала сцену тише моей. Восс попросил третий.

Я почувствовала знакомое желание: пройти мимо, отвлечь партнёра, стать самым интересным предметом у края её зрения. Не сорвать пробу — я не считала себя мелочной. Просто напомнить комнате, что существую.

Вместо этого ушла в костюмерную и помогла Рут с крючками. Пальцы дрожали после сцены, дважды уронила иглу.

— Конкурентка хорошая? — спросила Рут.

— Ужасно.

За стеной Вера начала сцену заново, на этот раз тише.

— То есть хорошая.

— Не злоупотребляйте моим редким признанием.

Рут дала мне серую ленту для следующей застёжки. Мы работали молча. За стеной повторяли мою сцену другим голосом. Я слышала паузы, изменения, замечания Восса. Мир не обязан был закрыть двери после моего удачного дубля.

Когда темноволосая вошла переодеваться, на лбу у неё выступил пот, руки тоже дрожали. Она представилась Верой Санн и спросила, всегда ли Восс так мало говорит после хорошей пробы.

— После плохой ещё меньше, — ответила я.

Она рассмеялась с облегчением. Я могла не помогать. Но доброта не отнимала у меня роль, как и её талант не отнимал мой.

Мы вместе вышли в коридор. Дэниел Восс разговаривал с ассистенткой и оператором, сравнивая наши задачи в