Корица, вино и немного желания - Элис Рид
— Мисс Санн, — сказал Восс, — мы предложим вам другую пробу в ноябре.
Она побледнела, но поблагодарила. Не проиграла жизнь — получила другой следующий шаг.
Меня попросили остаться на минуту. Я не вошла к Воссу победительницей. Села напротив и положила руки на колени, чтобы он не видел, как хочется схватиться за край стола.
— Мы готовим предложение, — сказал он. — Не ответ. Условия обсудим отдельно.
— Что решило?
Восс закрыл папку с фотографиями и убрал её под ладонь.
— Во втором дубле вы перестали играть влияние на брата и начали добиваться подписи. Это можно повторить на съёмке. Красное платье повторить тоже можно, но оно не умеет слушать партнёра.
— Оно будет оскорблено.
Восс не улыбнулся. На этот раз мне не понадобилось добиваться.
У выхода Вера ждала экипаж. Я сообщила ей адрес недорогого пансиона — тот самый, который когда-то скрыла бы от конкурентки до последней свободной комнаты. Она записала и пожелала мне получить роль без оттенка мученичества.
Красота могла сделать нас соперницами в глазах комнаты. Профессия требовала увидеть в другой женщине ещё и работницу.
Камера стрекотала. Я сыграла сцену дважды. Восс попросил третий вариант — без улыбки в начале.
После он обсуждал с ассистенткой даты. Я услышала слова «полгода», «второй план» и «выезд».
Дома Элиза ждала с Книгой и таблицей Адриана.
Я вошла, всё ещё чувствуя сцену в теле. Красное платье больше не было доспехом; под мышкой появилась складка от поднятой руки, на подоле — пыль. Хотелось рассказать о ключе, о паузе партнёра, о том, что Восс попросил третий вариант. Но лицо Элизы сразу изменило порядок вечера.
На столе лежала копия рецепта, рядом — восемь отмеченных часов. Нив держала журнал клиники. Они не готовили утешение и не делали вывод за меня.
— Прямая доза действует до восьми часов, — сказала она. — Даже усиленная. На Томе физические признаки исчезли утром тридцатого сентября.
Я сняла одну серьгу. Вторая осталась, потому что пальцы перестали слушаться.
— Вдруг он не понял, что действие закончилось.
— У нас нет подтверждения.
— Но есть другая возможность.
На этот раз Элиза не ответила за меня.
Я сняла платье и повесила на дверцу шкафа. Красная ткань выглядела спокойной. Она не знала, получу ли я роль, и не пыталась помочь.
— Если он знал, — сказала я, — то всё это время позволял мне разговаривать с вымышленной версией его состояния.
— Да, — ответила Элиза.
Она не приблизилась. Оставила мне стол, стул и возможность самой выбрать следующий вопрос.
— А если не знал, я обвиню невиновного.
— Тогда спроси о факте. Не выноси приговор заранее.
Нив положила серьгу в коробку.
— И приготовься к обоим ответам.
Я почти не спала. Репетировала вопрос так, чтобы он звучал без истерики, и каждый вариант превращался в монолог. Утром выбрала простые слова: «Когда ты понял?»
Перед зеркалом я сняла помаду салфеткой. Не хотела входить к Тому как на сцену, но и превращать бесцветное лицо в доказательство искренности было другой постановкой. Умылась, расчесала медные волосы и надела серую юбку с зелёной блузкой. Обычная Мара всё равно оставалась заметной. Честность не требовала уродовать себя.
На дороге к винодельне меня догнал Артур Дейн. Он ехал на велосипеде, спрыгнул рядом и предложил подвезти на раме. В другой день я бы приняла ради смеха. Сейчас отказалась так коротко, что он перестал улыбаться.
— Кто-то умер?
— Нет. Я собираюсь задать вопрос, ответ на который может кое-что закончить.
Артур не потребовал подробностей. Проехал рядом до поворота и только там пожелал удачи. Мужское внимание не всегда было требованием. Иногда человек просто видел, что мне страшно, и не делал страх своей возможностью.
По дороге к винодельне встретила рабочего, который хотел в море. Он купил книжку о лодках и решил пройти обучение весной.
— Это из-за вина? — спросила я.
— Оно заставило объявить. Хотел я давно.
Его решение стало медленнее и конкретнее. Моё приближалось слишком быстро.
Ты знал
Том не попытался солгать.
Я нашла его у пресса, положила на стол копию записи и спросила:
— Когда ты понял?
Он прочёл строку о восьми часах.
— Утром тридцатого. Проснулся без жара. Мысли были обычными.
— И промолчал две недели.
— Да.
Он не отвёл взгляда. Это не сделало признание благороднее. Просто лишило меня удобства поймать его на новой лжи.
В помещении работал только малый пресс. За стеной металл повторял один и тот же тяжёлый ход. На столе лежал раскрытый журнал поставок, возле локтя Тома остывал кофе. Обычное рабочее утро продолжалось вокруг факта, который менял все предыдущие дни.
Я вспомнила каждую сцену по другому порядку: завтрак у лавки, приглашение на винодельню, его сухость у бочки, разговор о моей съёмке. Он уже знал. Когда я следила за жаром и запахом корицы, он знал. Когда называла нашу работу «не свиданием», он позволял мне считать границу магической.
Шум пресса за стеной стал особенно отчётливым.
— Почему?
— Потому что ты впервые позволила мне быть рядом. Я думал, поступки покажут: дело не в составе. А если скажу сразу, ты уйдёшь прежде, чем посмотришь.
Пресс за стеной сделал тяжёлый ход. Том дождался, пока металл стихнет; я — нет.
— Я наблюдала за тобой как за человеком под воздействием.
— Знаю.
Том разжал пальцы на краю стола. На дереве остались белые следы от давления.
— Говорила вещи, которые не сказала бы свободному мужчине. Позволяла тебе видеть страх после проб, потому что считала это временным и ненастоящим.
— Я не использовал это.
— Ты использовал ложный контекст. Каждый день.
Том сжал край стола. Его рука побелела на костяшках, но он не приблизился.
— Я не трогал тебя и не просил ответа.
— Поэтому решил, что остальное не считается? Я рассказывала о пробе человеку, которого считала временно неспособным требовать будущего. Рядом с тобой было безопасно именно потому, что я думала: всё закончится вместе с составом.
Том отступил от стола, увеличивая расстояние, которое должен был оставить раньше.
— Я понимал это позже, чем должен был.
— Когда?
Он посмотрел в окно на двор. Не искал формулировку, которая понравится мне; вспоминал.
— После «Чайки». Ты сказала повару повторить предложение без воздействия. Я понял, что обязан сделать то же самое. И всё равно не сказал.
Это было хуже красивого оправдания. Он видел правило, применил к чужому человеку и исключил себя.
— Почему?
— Потому что трусость умеет говорить голосом терпения. Я решил дождаться, пока город успокоится, пока ты получишь ответ Восса, пока появится правильный момент. Каждый день давал новую причину подождать ещё.
В его объяснении не было злого умысла. От этого оно становилось узнаваемее. Я сама наливала ложь