Темнейшее искусство - Карина Халле
Его глаза закрываются. Остаются закрытыми дольше, чем следовало бы. Когда открываются, я снова не могу его прочесть.
— Как вы узнали о сестре? — тихо спрашивает он.
— Я её почувствовала. В нём. Как я… как можно нащупать выбившуюся нитку. А что?
Он не отвечает. Теперь смотрит на плиту, на разложенные фрагменты.
Потом поднимает на меня глаза, и профессор исчезает. Мужчина, скрытый под профессором, смотрит на меня словно издалека, и он боится. В животе медленно разливается холод, всё обрывается: я понимаю, что он боится меня.
— Мне нужно забрать щепку, — говорит он буднично. Из голоса исчезла низкая дымная хрипотца.
Я поднимаю её, чтобы отдать ему.
Он опускает руку, чтобы взять.
Наши пальцы соприкасаются.
И…
Склеп исчезает.
Вдруг я уже не стою. Меня вообще нигде нет. Есть тьма, которая не тьма, пустота, дрожащая вечностью, и что-то смыкается… некая форма, смыкающаяся вокруг пытающейся бежать фигуры в центре тьмы. Эта фигура — мужчина. Молодой. Ненамного старше меня. Рот открыт, он кричит, но звука нет; он кричит, потому что тьма забирает его по частям и эти части засасывает в неизвестность. На языке вкус железа и ещё чего-то: ржавчины, соли, старой крови… старой вины. Необъятной вины, такой огромной, что ей нет конца, и…
Эта вина не моя.
И кричащему мужчине она тоже не принадлежит.
Эта вина принадлежит Базу.
Она хлещет в меня через его руку на моей руке, и в самой глубине я знаю: что бы ни происходило с мужчиной во тьме, виноват Баз. Он несёт это в себе уже давно, и тяжесть медленно сгибает его, превращая в нечто, чего никто другой не видит.
Мужчина во тьме открывает рот шире. Тьма проникает внутрь через рот.
Я резко отдёргиваю руку и судорожно вдыхаю.
Склеп возвращается по частям. Плита. Свечи. Ряды фрагментов. Рука База, всё ещё раскрытая там, где была моя. Его лицо.
Его лицо.
Он не двинулся. Стоит точно на том же месте, и на лице у него неприкрытый страх. Чистый ужас — в приоткрытых губах, напряжённом лбу, крошечных чёрных точках в янтарных глазах.
Он знает, что я увидела.
Знает, но ничего не говорит. Кладёт руки на плиту и чуть подаётся вперёд, будто камень нужен ему, чтобы держаться на ногах.
Мы оба молчим. Сказать нужно слишком многое.
Я чувствую вкус железа. Вина всё ещё во мне — второе сердце, которое бьётся вразнобой с моим. Я знаю слух о пропавшем ассистенте и каким-то образом знаю: в каком-то смысле слух был правдой. С ассистентом что-то произошло, что-то по вине База, и тьма в нём уходит глубоко.
И, несмотря на всё это, я почему-то всё ещё его хочу.
Да, хочу.
Кажется, теперь хочу ещё сильнее — совсем не по-дамски. Дико, так, что ведьма осталась бы довольна.
Он тебя погубит, — говорит тихий голосок во мне. Он почти похож на голос сестры.
Я отступаю: нужно отсюда выбраться. Мне снова нужно то самое расстояние между нами, которое меня раздражало.
— Грейторн, — зовёт он мне вслед охрипшим голосом. Его взгляд тяжёл от скорби и страха. — Сатурна…
Я разворачиваюсь и иду к двери.
Выйдя в коридор, оглядываюсь.
Он не сдвинулся с места. Ладони по-прежнему лежат на камне, голова опущена, глаза крепко зажмурены.
Я знаю о нём что-то ужасное.
А он… я знаю, что он знает обо мне правду.
Глава
девятая
БАЗ
В северной башне всегда холоднее, чем в остальной Мортис, словно когда-то из неё вытянули всё тепло и снова наглухо запечатали комнату. Хотя, если подумать, меня это тоже описывает неплохо. Я сам расставляю свечи, хотя знаю, что в здании, где целая низшая каста прислужников ухаживает за каждым огоньком на каждой лестничной площадке, в этом нет необходимости. Но башня моя: либо свет в ней зажигаю я, либо никто. Карантис годами позволяет мне эту вольность, ни разу не спросив почему, — наверное, потому, что потакать мне ничего не стоит, а расспросы могут обойтись в то, с чем он не готов расстаться. Мы не всегда сходимся во взглядах, и мне кажется, как ректор он лишь терпит моё присутствие.
Меловой круг на полу там, где я оставил его прошлой зимой: линии выцвели, но ещё различимы. Я опускаюсь на колени и новым мелком восстанавливаю пробелы, хотя спина протестует уже против самого требования встать на колени. Тридцать семь — не старость, это я знаю. Но тридцать семь в Мортис, в холодной морской сырости, — больше, чем положено. Чувствовать себя старше своего возраста ужасно несправедливо.
Круг — скорее наглядное пособие, чем колдовство. Студенты сидят или стоят внутри в зависимости от того, как далеко собираются дотянуться. Но сегодня первое занятие сезона, поэтому все будут сидеть.
За тремя высокими окнами небо гранатовое, как все последние три недели, — достаточно близко к крови, чтобы там, где на стекло падает свет свечей, камень окрашивался красным. «Изучение Завесы» каждый год ждёт Кровотечения. Пока завеса не истончится, учить нечему, и комната в башне полгода стоит пустая: мел выцветает, прислужники раз в три месяца поднимаются подмести.
Я ставлю на плиту железную чашу и насыпаю в неё пепел из мешочка на поясе, потом проверяю костяные обломки в бархатном мешочке и кладу их рядом с чашей. Проверяю снова, потому что уже не помню, проверял их секунду назад или только вообразил, что проверял. Рука замирает на одном — старом осколке теменной кости из собрания Мортис, — и я кладу его обратно, велев себе оставить мешочек в покое.
Потом занимаю себя тем, что зажигаю благовония: горки мирры, ладана, кедрового дерева, пачули, сандала и смолы сосновых. Дым плывёт по комнате, окрашивая воздух запахом ритуала и огня.
За эту неделю она трижды удостоила меня своим присутствием, и в результате ни одного из этих занятий я толком не провёл. В среду на кладбище обошлось без катастроф — в том смысле, что ни один студент не потерял контроль, а мёртвые остались на своих местах. По меркам Мортис это успешный вечер, но, по-моему, я напортачил изрядно. Пятничная «Работа с костями» была сплошным провалом, и точка. Я вызывал тех, кого уже вызывал, и забывал об остальных. Неверно назвал кость, с которой преподаю с самого прихода сюда; Эмброуз Холлуорд это заметил и любезно сделал вид, что не заметил, будь он благословен. Он слишком хорош для этого места. Дважды я ловил себя на том, что пялюсь на Сатурну в конце плиты, где она