Любовь с длинными ушами - Злата Литвинова
Шкет, заметив перемену в лице приятеля, благоразумно предложил пойти к сторожке. Алексей отказался. Ему казалось, что стоит отвернуться, и на соседнем дворе непременно случится что-нибудь такое, о чём он потом пожалеет всю оставшуюся ослиную жизнь.
Вечером Сильва пришла позже обещанного. Алексей успел несколько раз объяснить себе, что нисколько не обижен, а когда она появилась, встретил её с такой холодной вежливостью, что она удивлённо остановилась.
— Вы на меня сердитесь?
— С чего бы? У Вас насыщенная жизнь. Тренировки, беседы, услуги парикмахера. Я всё понимаю.
— Какого парикмахера?
— Граф сегодня так заботливо занимался Вашей гривой, что я решил: скоро откроет собственный салон.
Сильва долго смотрела на него, и весёлое выражение постепенно исчезало из её глаз.
— Он снял репейник. Я попросила, потому что сама не могла дотянуться. Вы могли бы спросить меня, прежде чем обижаться.
— Я и не обижаюсь.
— Тогда почему Вы говорите со мной так, будто я сделала что-то дурное?
Алексей хотел возразить, но услышал собственные слова словно со стороны и вдруг узнал в них прежнего себя — человека, который считал, что его хорошее настроение должно быть главным правилом для всех окружающих. Это сходство разозлило его ещё сильнее.
— Возможно, потому, что я не умею так красиво бегать и не могу помочь Вам с каждым репейником, — с трудом выговорил он.
— Боня, мне не нужно, чтобы Вы становились Графом. Но я не собираюсь переставать разговаривать с ним только потому, что Вам неприятно.
Она ушла прежде, чем он успел придумать ответ. Алексей остался у забора и впервые обнаружил, что знакомая щель между досками может казаться совершенно непреодолимой преградой, даже когда с другой стороны никого нет.
На следующий день он дважды подходил к ограде и оба раза возвращался, так и не решившись окликнуть Сильву. Граф, напротив, чувствовал себя превосходно: тренировался, разговаривал с ней, а при виде Бонифация любезно спрашивал, не требуется ли соседу помощь с тележкой. Алексей с трудом удерживался от ответов, которые Агафья непременно сочла бы основанием лишить его ужина.
— Ты ведь сам всё испортил, — заметил Шкет к вечеру.
— Благодарю за редкую проницательность.
— Пожалуйста. Могу ещё объяснить, как исправить. Только тебе не понравится.
— И как же?
— Ртом. Подойдёшь и скажешь, что был дураком. Для тебя, конечно, новость неприятная, но мы все уже привыкли.
На второй вечер Сильва стояла у дальней ограды одна. Алексей подошёл медленно, остановился возле знакомой щели и некоторое время смотрел на собственные копыта.
— Простите меня, — сказал он наконец. — Я увидел то, что мне не понравилось, и решил, будто Вы обязаны оправдываться. Это было некрасиво. И очень по-ослиному, хотя ослы, между прочим, ни в чём не виноваты.
Сильва не улыбнулась сразу.
— Мне было обидно, Боня. Я думала, Вы мне доверяете.
— Я тоже так думал. Оказалось, доверять гораздо сложнее, когда боишься кого-нибудь потерять.
Она подошла ближе, но не коснулась его. Алексей не пытался сократить оставшееся расстояние.
— Мне нравится разговаривать с Графом, — сказала Сильва. — Он понимает скачки. И иногда он бывает очень добрым, хотя старается, чтобы никто не заметил. Но к этому забору я прихожу не ради него.
Алексей поднял голову. Ему ужасно захотелось спросить, ради кого же она приходит, однако он впервые за много лет сумел не превратить чужую искренность в экзамен с обязательным правильным ответом.
— Я постараюсь больше не заставлять Вас объяснять очевидное, — сказал он.
— Это будет нелегко.
— У меня прекрасный наставник. Маленький, лохматый и совершенно невыносимый.
— Слышал! — донеслось из-под тележки.
Сильва рассмеялась. На этот раз она сама протянула шею и осторожно коснулась его лба. Алексей закрыл глаза, благодарный ей не за то, что она выбрала его, а за то, что после неприятного разговора всё-таки захотела вернуться.
Глава 23. Сон о доме.
В ту ночь Алексею приснилась Виктория. Не та холодная женщина, которая подала ему последнее утреннее пиво, и не загадочная ведьма, чьи семейные истории он теперь вспоминал с осторожностью, а его собственная жена в старой домашней футболке, с собранными на затылке густыми каштановыми волосами и смешной морщинкой между бровями. Она стояла на кухне, пыталась открыть банку с огурцами и возмущалась тем, что в доме, где живёт взрослый мужчина, приходится самостоятельно бороться с каждой крышкой.
Он рассмеялся, подошёл сзади и обнял её. Виктория повернула голову, коснулась щекой его лица, и он почувствовал знакомый запах травяного шампуня, тёплую кожу и то удивительное домашнее спокойствие, которое прежде замечал только тогда, когда его лишался. Ему хотелось сказать, как сильно он соскучился, но жена уже рассказывала о чём-то совершенно обыкновенном: что соседка снова перепутала их почтовые ящики, что надо купить картошки и что на выходных они могли бы наконец поехать за город. Алексей слушал и думал, что согласился бы сейчас хоть на поездку за картошкой, хоть на самый скучный вечер перед телевизором, лишь бы она не исчезала.
Он проснулся от собственного жалобного крика. В сарае было темно, снаружи шуршал дождь, а Шкет, устроившийся возле его передних ног, недовольно поднял голову.
— Ты чего? Мне такой прекрасный сон снился. Там огромная кость была, совершенно бесхозная.
— Мне Вика приснилась, — тихо ответил Алексей.
Шкет помолчал. Он знал о жене приятеля достаточно, чтобы не спрашивать, почему тот вдруг вспомнил дом, но совершенно не умел делать вид, будто понимает человеческие страдания во всех подробностях.
— Соскучился?
— Очень.
— Тогда почему у тебя морда такая, будто ты ещё и в чём-то виноват?
Алексей долго смотрел на тёмный дверной проём. Ему вспомнились утренние встречи с Сильвой, их прогулка к лугу, её смех, то, как она сердито отворачивалась во время ссоры и как осторожно прикоснулась к нему после примирения. Он любил Викторию — теперь это стало ясно с такой болезненной простотой, что даже спорить было не с чем. И всё же стоило представить Сильву, как внутри поднималось другое, не менее настоящее чувство, от которого он уже не хотел отказываться.
— Я, кажется, опять всё запутал, — признался он. — Или запутался.
— Ну, это ты умеешь, — согласился Шкет. — Но сейчас-то кого обидел?