Свобода без корсета - Людмила Вовченко

женским достоинством. На приёме её раздавят за час. Сначала ласково. Потом окончательно.

— И ты хочешь, чтобы Маргарита дала ей броню.

— Я хочу, чтобы она дала ей шанс.

Александр подошёл к окну.

Сад утонул в вечерней синеве. В фонарном свете дождь блестел мелкими нитями. Где-то внизу прошёл лакей, его тень скользнула по гравию и исчезла.

— Тогда ты выбрала правильно, — сказал он.

Изабель посмотрела на сына.

— Ты очень быстро сделал вывод.

— Нет. Я сделал наблюдение.

— О ней?

— О её руках.

Мать чуть нахмурилась.

— Руках?

— У неё руки человека, который собирается работать, а не очаровывать. Это редкость.

— Ты судишь женщин по рукам?

— Часто. Руки лгут хуже лица.

Изабель какое-то время молчала.

— И что сказали тебе руки мадемуазель Лакруа?

Александр вспомнил.

Карандаш в пальцах.

Укол иглы.

Меловой след.

Тонкая кисть, уверенная линия.

И то, как она положила ладонь на ткань — не ласково, не жеманно, а почти властно, будто проверяла не красоту, а честность.

— Что она устала бояться, — сказал он.

Мать ничего не ответила.

Но Александр знал: она запомнила.

Изабель всегда запоминала сильные формулировки, даже если делала вид, что пропустила их мимо ушей.

— Завтра ты поедешь со мной, — сказала она наконец.

— Разумеется.

— Не потому, что тебе интересна мадемуазель Лакруа.

Он повернулся.

— А почему?

— Потому что мне нужен твой взгляд на ткани.

Александр позволил себе улыбнуться.

— Конечно.

— Не улыбайся так.

— Как?

— Как твой отец, когда считал, что перехитрил меня.

— Ему часто удавалось?

— Реже, чем он думал.

На этот раз Александр рассмеялся.

Тихо.

Коротко.

Но смех вышел настоящим.

Изабель посмотрела на него чуть дольше обычного.

И в её лице что-то едва заметно дрогнуло.

Не слабость.

Нет.

Скорее воспоминание о времени, когда он смеялся чаще.

До Селины.

До Америки.

До того, как в его взгляде поселилась привычка сначала искать подвох.

— Александр, — сказала она тише. — Будь осторожен.

Он не стал притворяться, что не понял.

— Я всегда осторожен.

— Нет. Ты стал холоден. Это не одно и то же.

Слова легли между ними тяжело.

Он посмотрел в камин.

Огонь уже начал оседать, угли светились красным под серым налётом пепла.

— Возможно.

— Холод помогает пережить предательство. Но плохо помогает жить.

Александр медленно выдохнул.

— Мы обсуждаем мадемуазель Лакруа или мою душу?

— Одно может привести к другому.

— Мама.

— Я только предупреждаю.

— Вы предупреждаете так, будто уже подписали ей обвинительный акт.

— Нет. Я пока только открыла дело.

Он всё-таки улыбнулся.

— Бедная женщина.

— Не уверена, что она бедная.

Изабель взяла перчатки со стола.

— И именно это меня беспокоит.

После её ухода кабинет стал тише.

Александр вернулся к столу с тканями.

Ему следовало заняться отчётами.

Письмо из Лиона.

Жалоба мастера из красильного цеха.

Новые расчёты по станкам.

Завтра утром до поездки к Лакруа надо было поговорить с отцом о поставщике шерсти.

Вместо этого он взял лист и начал по памяти восстанавливать линию Маргаритиного лекала.

Косой угол.

Меньше сопротивления ткани при шаге.

Перенос нагрузки.

Простая мысль.

Но не примитивная.

Он видел такие решения у хороших инженеров: убрать не то, что некрасиво, а то, что мешает движению.

Только она применяла инженерную логику к женскому белью.

Он снова вспомнил, как она сказала матери:

«Общество редко бывает готово. Его обычно ставят перед фактом и дают время сделать вид, что оно само так решило».

Нагло.

Точно.

Опасно.

И смешно.

Александр провёл карандашом вторую линию.

Предшественница этой женщины мечтала о богатом женихе?

Возможно.

Нынешняя Маргарита Лакруа выглядела так, будто скорее наймёт жениха на работу, проверит его рекомендации, сократит расходы на его содержание и уволит без выходного пособия за неэффективность.

Он тихо усмехнулся.

Потом резко остановился.

Слишком часто он сегодня улыбался.

Из-за женщины, с которой говорил меньше часа.

Это было неразумно.

Но разум не отменял факта: завтра он хотел снова увидеть, как она смотрит на ткань.

И как она смотрит на него, когда забывает быть осторожной.

На стол легла ещё одна тень.

Александр поднял голову.

В дверях стоял отец.

Арман де Бомон был крупным мужчиной с седыми висками, тяжёлыми руками и спокойным лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно кризисов, чтобы не суетиться перед новыми. Он носил домашний тёмный сюртук, но даже в нём выглядел хозяином не особняка, а большого дела.

— Твоя мать сказала, ты нашёл интересную портниху, — произнёс он.

Александр отложил карандаш.

— Мать преувеличивает.

Арман подошёл к столу, посмотрел на зарисованное лекало.

— Это не похоже на обычное платье.

— Это бельё.

Отец поднял бровь.

— Вот как.

— Удобное.

Арман ещё раз посмотрел на лист.

Потом на сына.

— Значит, мать не преувеличивает.

Александр усмехнулся.

— Возможно.

Отец взял образец батиста, сжал между пальцами.

— Кто она?

— Мадемуазель Маргарита Лакруа. Небольшое ателье. Хорошая тётя оставила ей дело. Долги, слабая организация, приличная команда, странные идеи.

— Странные идеи иногда приносят больше денег, чем разумные привычки.

— Ты так говоришь только потому, что сам построил фабрику на странной идее.

Арман улыбнулся.

— Я построил фабрику на упрямстве. Это надёжнее.

Он постучал пальцем по лекалу.

— Она понимает ткань?

— Да.

— Производство?

— Пока не знаю.

— Рынок?

Александр задумался.

— Возможно, лучше, чем должна.

Отец внимательно посмотрел на него.

— Интересно.

— Что?

— Ты говоришь о ней так же, как о новой машине.

— Это комплимент?

— От тебя — почти признание в любви.

Александр замер.

Арман рассмеялся негромко, с удовольствием.

— Не смотри так. Я не твоя мать, меня труднее заморозить взглядом.

— Я не влюблён.

— Я и не сказал, что ты влюблён. Я сказал, что ты заинтересован. Это, в твоём случае, уже событие.

Александр взял бокал.

Пустой.

Поставил обратно.

— Она изменилась.

— Люди иногда меняются.

— Не так быстро.

— Иногда достаточно одного удара.

— Какого?

Арман пожал плечами.

— Долг. Страх. Смерть. Предательство. Или утро, когда человек понимает, что больше не хочет жить прежней жизнью.

Александр посмотрел на отца.

Иногда Арман де Бомон говорил просто.

Почти грубо.

И попадал точнее любого светского философа.

— Она опасна, — сказал Александр.

— Для кого?

Хороший вопрос.

Для общества?

Для привычек?

Для