Эларис: День, когда всё изменилось - Алёна Орион

— Не нужно, Флейм.

— Эларион.

Она осторожно оттянула окровавленную ткань рубашки в сторону. Острый обломок гранита прошел наискось над ключицей — рана была неглубокой, но её края уже воспалились от едкой известковой пыли.

— Ты никогда не слушаешь то, что тебе говорят, — негромко произнес он, глядя, как она берет с тумбочки чистую салфетку, смоченную целительским раствором.

— Тебе нужно обработать это, иначе начнется заражение...

Она потянулась к его шее. Эларион снова перехватил её пальцы — на этот раз без капли силы, просто задержав её ладонь в своей. Его кожа была горячей и шершавой от земли.

— Я говорю серьезно, — он заставил её остановиться и встретиться с ним взглядом. Зеленые глаза эльфа смотрели на неё с пугающей, обнаженной глубиной. — Я просил тебя спасаться. Почему ты не побежала?

Флейм замерла, чувствуя, как раствор холодит её пальцы.

— Я не могла тебя там оставить.

— А если бы тварь прорвала корни на секунду раньше?

— Но корни выдержали. И мы успели. — Она упрямо вздернула подбородок, пытаясь вернуть лицу привычную ироничную жесткость.

— Ты невозможна.

— За это я тебе и нравлюсь. — Флейм слабо улыбнулась своей самой обезоруживающей, ершистой улыбкой.

Эларион долго, немигающе смотрел на неё. В лазарете кто-то тяжело вздохнул во сне, где-то в коридоре с глухим стуком закрылась дверь, но для них двоих это пространство сузилось до размеров койки. Большой палец эльфа медленно, едва ощутимо скользнул по её костяшкам, оглаживая края бинта.

— За это я тебя и полюбил.

Флейм забыла, как дышать. У неё перехватило горло.

Он произнес это тихо, без пафоса, без светской надрывности или парадных клятв — словно просто констатировал фундаментальный закон природы, который она и так обязана была знать. Не «ты мне нравишься». Не «я очарован магессой». Полюбил. Слово повисло в воздухе лазарета, тяжелое, весомое и окончательное, как алхимическая формула. Флейм сидела, приоткрыв губы, и впервые в жизни её прагматичный, острый язык не мог найти ни единого подходящего ответа.

— Лорд Эларион!

Эльф вздрогнул и обернулся. В дверях палаты стояла молодая эльфийка-целительница — растрепанная, с серыми пятнами сажи на белом переднике.

— Простите... Вы просили сразу сообщить, если доставят выживших из вашей делегации…

Эларион коротко кивнул и медленно поднялся с матраса. На секунду он задержался, наклонился и почти невесомо, бережно коснулся губами костяшек её руки.

— Мне нужно идти. Я скоро вернусь.

— Иди, — выдохнула Флейм.

Он отпустил её пальцы и быстрым, бесшумным шагом эльфа последовал за целительницей.

Тишина сомкнулась над койкой, удушливая и плотная. Флейм смотрела на пустую дверь, чувствуя, как на коже медленно остывает прохладное прикосновение его губ. Мысли метались, не в силах уложить в голове случившееся. Мир рушился, город лежал в руинах, а этот безупречный подданный Высшего Совета только что разрушил остатки её ментальных щитов одним словом.

— Он смотрит на тебя так, словно ты — единственное, что уцелело в этом городе, — раздался тихий, сухой голос.

Флейм вздрогнула и повернулась.

Леди Кейрн сидела на соседней койке. Плотная шерстяная шаль сползла с её плеч, обнажив испачканный гипсом ворот платья. Её идеально прямая спина впервые слегка согнулась под тяжестью усталости. Женщина не улыбалась, но в её темных глазах, устремленных на дочь, больше не было той привычной, леденящей колючести, которой она годами выстраивала дистанцию.

— Мама... — Флейм попыталась спустить ноги с матраса.

— Помолчи, Флейм. Пожалуйста, — леди Кейрн подняла бледную ладонь, останавливая её. Она говорила медленно, глядя на свои пальцы, судорожно сжимавшие бахрому шали. — Я хочу сказать это сейчас. Пока стены вокруг нас еще держатся. И пока я снова не спряталась за приличиями, которых больше нет.

Флейм замерла, подчиняясь непривычной, надломленной интонации её голоса.

— Там, в гостиной... когда люстра рухнула прямо к моим ногам, — мать сделала паузу, с трудом сглотнув. — Я успела подумать только об одном. О том, что я превратила твою жизнь в бесконечную долговую яму. Все эти балы, условности, лорд Вейн... Флейм, я действительно верила, что человеческий век слишком короток и безжалостен, чтобы тратить его на бунт. Я хотела дать тебе стены. Защиту. Каменное поместье, где ты не будешь голодать, когда меня не станет.

Леди Кейрн наконец подняла глаза. В их глубине блеснули слезы, которые она так и не позволила себе пролить.

— Но сегодня я увидела, как ты спасла нас от рушащегося города. Как рванулась обратно в огонь… И я поняла, как сильно я ошибалась. Ты не хрупкий цветок, который нужно прятать в оранжерее Вейна. Ты — пламя, Флейм. Ты умеешь выживать в катастрофах, которые ломают таких, как я. Прости меня. За корсет. За долги. За всё...

Флейм молча поднялась с койки. Сделав два быстрых шага, она опустилась на матрас рядом с матерью. Без лишних слов, бережно и крепко она обхватила своими ладонями её холодные, мелко дрожащие пальцы.

— Не нужно извиняться, мама, — тихо произнесла Флейм, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок. — Уравнение стерто. Векселей больше нет. Мы обе живы, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Леди Кейрн судорожно, до боли сжала её руку в ответ. Она ничего не сказала — воспитание всё еще не позволяло ей рыдать в голос, — но её прямые мраморные плечи под старой шалью наконец расслабились, перестав дрожать. Старый мир Кейрнов окончательно умер, уступая место чему-то новому и настоящему.

Флейм закрыла за собой дверь лазарета бесшумно — придерживая тяжёлую створку ладонью, чтобы не щёлкнула защёлка.

В коридоре пахло сыростью и старым камнем. Из узкого, стрельчатого окна в самом конце пробивался блеклый сумеречный свет. Мать заснула мгновенно, едва коснувшись подушки, — тяжелым, беспамятным сном, от которого её больше не подбрасывало на кровати.

Флейм дошла до окна и прислонилась плечом к прохладной стене. Она не смотрела на улицу — взгляд упрямо соскальзывал к фиолетовому куполу Академии.

Защитный барьер нависал над крышами корпусов, пульсируя редкими, болезненными вспышками, словно умирающее сердце. По его толще змеились тонкие, светящиеся нити — трещины. Из-за чугунной ограды Академии валил смоляной дым, подсвеченный снизу зловещим багровым заревом. Там, в Центральном квартале, до сих пор что-то догорало. Ветер, прорывавшийся сквозь бреши в защите, приносил горький, удушливый запах пепла.

А за барьером, в серой мгле, двигались тени.

Текучие, неестественно изогнутые, они то припадали к земле, то резко бросались на купол, проверяя его на