Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Когда мы вышли, Глеб все еще сидел на крыльце. Он встал, не спрашивая, и пошел к мерину. Олексиха смотрела ему вслед, и я впервые увидела на ее лице не страх, а удивление.

— Хороший мужик, — сказала она тихо. — Только поздно спохватился.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и подпись беру у тебя, а не у него.

Она кивнула, и я впервые увидела, как она улыбнулась. Не губами, глазами. Это было больше, чем подпись.

На обратном пути мы не разговаривали. У ручья я остановилась и умылась, как делала в детстве. Ледяная вода обожгла пальцы, и я вспомнила, как мать учила меня не бояться холода. Вязь на запястье стала серой от воды, но не отозвалась. Просто полоска кожи, и больше ничего.

Глеб ждал у мерина, и я впервые подумала, что он, наверное, тоже хочет пить. Я зачерпнула воды берестяным ковшом и протянула ему. Он взял, посмотрел на воду, потом на меня, и выпил.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила я. — Это просто вода.

Мы поехали дальше, и до самой Моховой я не могла понять, почему у меня на душе стало так тихо. Может быть, потому что впервые за долгое время я дала ему что-то не из расчета и не по обязанности. Просто воду, потому что он хотел пить. И он взял, не благодаря дважды и не кланяясь. Просто выпил и поехал дальше.

Дома, в сенях, пахло чужим плащом, и я впервые подумала, что завтра этот плащ нужно повесить на гвоздь у двери, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.

Я кивнула и пошла обратно к рябине, на ходу убирая бланк за пазуху. Четвертая подпись была у меня в кармане, рядом с печатью. Пятой я могла взять у Олексихи, но это завтра. Сегодня у меня было три, и этого хватало, чтобы встретить любого гонца Брона с листом, а не с поклоном.

Кобыла стояла, где я ее оставила, и жевала кору. Я вскочила в седло и пустила ее шагом, чтобы не сбить ноги. У поворота тропы я оглянулась. В Кривой Заводи уже закрывали ставни, хотя было еще светло. Они не хотели, чтобы кто-то видел, кому они подписали.

Дома, в сенях, пахло чужим плащом. Короб с сапогами стоял на лавке, и я впервые подумала, что завтра Степко получит их из моих рук, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.

Рассвет подполз к окну траворезной серой тряпкой. Я стояла у стола, считала монеты, которых не было, и перечитывала собственный реестр долга. Три тысячи серебром — цифра, от которой у Брона дернется глаз. Глеб подписал ее вчера ночью дрожащей рукой, и я спрятала лист под ножи в сундуке.

За стеной загремело. Стук в дверь траворезной — не тихий, не служебный. Так стучат, когда пришли не за лекарством.

— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.

Вошла Вера Северова. За ней двое советников из городского управления, и между ними, как курица между волками, мой поверенный Никита Рой с папкой и бледным лицом. Никита мне не нравился, но он был единственным юристом, который согласился вести мое дело против совета, и за это я готова была терпеть его манеру есть чеснок натощак.

Вера остановилась у порога. На ней было серое платье, какое носят вдовы или советницы, желающие выглядеть вдовами. В руках она держала тонкую книгу в кожаном переплете — реестр ремесла гильдии травниц. Я узнала обложку: такая же стояла в кабинете Глеба, пока совет не забрал ее на хранение.

— Лада Рейн, — начала Вера голосом, от которого хотелось вымыть уши. — Старейшина Олег Брон уполномочил меня проверить ваше право на лечебную практику. Поступила жалоба от деревни Моховая, что вы приняли пациента без внесения его имени в реестр гильдии.

Я медленно отложила перо.

— Какого пациента?

— Полукровку Степка. — Вера раскрыла книгу на заложенной странице. — Запись о лечении отсутствует. По уставу гильдии, это нарушение пункта четвертого, карается отзывом лицензии.

Никита кашлянул. Совет действовал за спиной отсутствующего Глеба, и каждый час промедления стоил мне бумаг.

Я подошла к сундуку, откинула крышку и достала свой кожаный реестр — тот самый, который вела шесть лет в этом доме. Пролистала до нужной страницы, развернула на столе так, чтобы советники могли видеть запись.

— Степко, полукровка, подобран у ручья у границы. Принят мной в ночь на четырнадцатое число. Запись сделана в присутствии Марты, моей помощницы. — Я подняла глаза на Веру. — Подпись свидетеля внизу страницы. Если гильдия требует дополнительной отметки, я внесу ее сегодня до полудня.

Вера склонилась над реестром. Я видела, как она ищет любую неровность в записи, любую зацепку. Не найдет: я шесть лет писала этим пером и знала, как вывести букву, чтобы она не расплылась.

— Это не освобождает вас от проверки, — сказала Вера, выпрямляясь. — Совет стаи назначает комиссию. До окончания проверки вы обязаны прекратить прием больных и передать ключи от траворезной.

Никита шагнул вперед.

— По какому праву? Лицензия выдана вольницей, совет стаи не имеет полномочий на отзыв. Передача ключей возможна по решению поверенного суда, а не по записке старейшины.

Вера повернулась к нему. На ее лице мелькнула тень — не злость, а усталость человека, который привык, что его слово закон.

— Никита Рой, ваша канцелярия не имеет отношения к внутреннему уставу стаи.

— Имеет, — ответил Никита, — когда стая нарушает вольную грамоту тысяча шестого года. Пункт второй: ремесленная практика на граничной земле регулируется вольницей, а не советом стаи. Я могу зачитать полностью.

Советники переглянулись. Один из них — постарше, с седыми бакенбардами — отступил на полшага. Второй держался, но я видела, как он перебирает пальцами край плаща.

Вера не уступила. Она достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист с красной печатью.

— Распоряжение подписано тремя старейшинами. Проверка начинается сегодня. До заката вы должны передать ключи и печать мне лично.

Я взяла у нее лист. Бумага была теплой — только из рук совета. Красная печать Брона, черная печать Северова, серая — кого-то третьего, кого я еще не знала по имени.

Я посмотрела на печать долго, потом на Веру.

— Нет.

Она моргнула.

— Что?

— Нет. Я не передам ключи. Не передам печать. Проверку приму сама, в своем доме, по