Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Вера побледнела. Не от страха — от ярости, которую она не умела прятать.

— Вы не понимаете, с кем говорите.

— Понимаю, — ответила я. — С советницей без полномочий, в чужой траворезной, с двумя советниками, которые уже жалеют, что пришли. Передайте Брону: его печать здесь не действует. А теперь — до свидания. У меня больной.

Я кивнула на дверь. Никита, к его чести, не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь, записывая что-то в свою папку. Вера развернулась и вышла, не попрощавшись. Советники потянулись за ней, и второй, тот что держался, споткнулся о порожек.

Когда дверь закрылась, я села на табурет и несколько секунд просто дышала. Потом открыла сундук и достала конверт с печатью травницы — тот самый, который Глеб забрал вчера для Марьяны. Пустой. Я ждала его возвращения к полудню.

За стеной слышно было, как по двору идет Марта. Ее шаги я узнаю из тысячи: тяжелые, неровные, с пришарком на левую ногу. Она постучала условным стуком — два коротких, один длинный.

— Вошла, — сказала я.

Марта вошла с корзиной, накрытой чистым полотном. Под полотном — свежий хлеб и горшок с медом.

— От Олексихи, — сказала она, ставя корзину на стол. — И вот.

Она протянула мне сложенный лист. Почерк Глеба — крупный, с наклоном, каким он писал только поздно ночью, когда думал, что никто не видит.

«Буду к вечеру. Не отдавай ключи. Держись.»

Я сложила лист и спрятала в карман фартука. Под вязью на запястье впервые за шесть лет что-то дрогнуло — не боль, не тепло, а короткая сухая пульсация, как будто там, под кожей, проснулось что-то маленькое и злое.

Волчица. Или ее обещание.

Я закатала рукав и посмотрела на вязь. Бронзовая линия на запястье, ровная, как шрам. Сегодня она показалась мне тоньше, чем вчера. Или мне хотелось так думать.

— Марта, — сказала я, не отрывая взгляда от запястья. — Накрой стол для двоих. И поставь чайник.

Она не спросила зачем. Она знала, что к вечеру придет человек, которому я не отдам ни ключи, ни печать, ни себя. Но горячий чай ему все равно поставлю, потому что так делают в этом доме — даже когда дом уже не мой.

Корзину с хлебом я отодвинула на край стола. Пальцы пахли медом и чужим теплом, и я вытерла их о фартук.

— Марта, — сказала я. — Подписи пяти деревень. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум. Кого еще можно сегодня?

— Олексиха. — Она назвала не задумавшись. — Она уже отнесла тебя к своим, потому что ты Степке ногу перевязала, когда Дарина не взялась.

— Четвертая. Пятая?

— Зина из Моховой. Бабка, у которой грыжа. Ты ей припарку ставила на прошлой неделе, она тебя отказалась благодарить, но соседям уже сказала, что лучше тебя в округе нет лекаря.

Я кивнула. Марта знала деревню лучше меня, потому что шесть лет ходила на рынок и слышала то, что я пропускала, работая руками.

— Собирай подписи. Свиток, чернила, печать мою возьмешь из нижнего ящика. Если спросят, зачем — скажешь, что я подтверждаю лицензию по уставу вольницы. Пусть подписывают при свидетелях, не тайком. Хочу, чтобы совет потом не говорил, что я подписи выпрашивала.

Марта вышла, и в траворезной стало тихо. Только капала вода с крыши за окном, и пахло сушеной полынью, и с улицы доносился стук топора — кто-то из стражи рубил дрова. Не Глеб. Глеб придет к вечеру, он сам написал.

Я села за стол и раскрыла свой реестр больных. Степко, Дарина Сокол, Катя Шум. Олексиха — запишу сегодня. Зина — завтра. Если совет пришлет проверку, я встречу ее не пустым столом, а сводом имен, которые без меня умрут или останутся калеками.

Под вязью снова дернуло. Сухо, коротко, как будто кто-то зацепил струну. Я опустила рукав и заставила себя не смотреть на запястье. Волчица — это потом. Сначала подписи.

За стеной загрохотало. Я подняла голову. В дверь постучали — два коротких удара, но без третьего, условного. Чужой стук.

— Лада Рейн, — голос был ровный, мужской. — Поверенный по договорам Никита Рой. Откройте, я один.

Я подошла к двери, но не открыла.

— Зачем?

— Передать копию реестра брачных записей за шесть лет. Хранительница Марьяна просила отдать вам лично, в руки, не через совет.

Я подумала секунду и отодвинула засов. Никита вошел тихо, как человек, который привык входить в чужие дома с чужими тайнами. Он положил на стол тонкую тетрадь в кожаном переплете, без слов, и я увидела на обложке знакомую печать очага.

— Распишитесь, — сказал он и подал мне лист. — Получение реестра, без права передачи третьим лицам до окончания развода.

Я расписалась. Никита забрал лист, спрятал в папку и посмотрел на меня. Не как поверенный на клиента, а как человек на человека.

— В реестре за четырнадцатый год, — сказал он ровно, — метка истинности рядом с вашим именем. Рисунок совпадает с тем, что в книге брачных печатей. Но краска на одной из линий отличается. Чуть ярче. Я не следователь, Лада Рейн, но краску я различаю.

Я молчала. Никита не ждал ответа.

— Если когда-нибудь понадобится экспертиза, — добавил он, — у меня есть знакомый писец из вольницы, который работает с чернилами. Подумайте.

Он ушел, и я осталась одна с тетрадью на столе. Открывать не стала. Сейчас под вязью билась тонкая сухая пульсация, и я впервые за шесть лет подумала, что эта печать на моей коже нарисована чужой рукой.

На крыльце заскрипело. За окном стояла Олексиха, без шапки, в мужском полушубке, и смотрела прямо на меня. В руке у нее был свиток.

— Подписывать буду, — крикнула она через стекло. — Потом чай пить. У меня с самого утра печь не разгорается, а у тебя тут, я чую, тепло.

Я отодвинула засов и впустила Олексиху. Она вошла тяжело, сняла полушубок у двери, повесила на гвоздь и сама пошла к столу, не спрашивая, куда сесть. Свиток положила рядом с моей печатью.

— Дай чернила, — сказала она вместо приветствия. — И покажи, где подписывать, у меня поясница крутит, долго стоять не могу.

Я подала ей перо, пододвинула табурет. Олексиха не глядя макнула перо, подписала крупно, на весь размах, прижала к свитку ладонью, чтобы чернила не размазались, и подвинула обратно.

— Зину я