Спор на любовь - Рия Адри

Стекло было повреждено.

По нему расползались тонкие линии, похожие на чёрные жилки. Между ними осталось пятно от клюва ворона — тёмное, с алым кругом в центре.

— Никто не пострадал? — спросила я.

Ника шагнула ко мне первая.

— Нет. У Таисии лёгкое истощение, Рябинка обожгла два листа, Кира хотела разбить окно стулом.

— Окно само начало, — сказала Кира.

— Я зафиксирую все пункты, — ответила я.

Марьяна посмотрела на Демьяна.

— А он зачем здесь?

— Башня его допустила как старший маршрут, — сказала я.

— Башня сегодня вообще слишком разговорчивая.

С этим я была согласна.

Демьян прошёл к окну.

Кира сразу подняла стул выше.

— Ещё шаг — и у тебя будет очень деревянный вечер.

Демьян даже не посмотрел на неё.

— Убери.

— Попроси вежливо.

— Кира, — сказала я.

Она резко повернулась ко мне.

— Арина, он...

— Я знаю. Убери стул. Пожалуйста.

Она держала его ещё секунду. Потом опустила.

— Только из уважения к твоему “пожалуйста”.

— Ценю.

Демьян остановился у стекла и поднял руку. На пальцах у него вспыхнули тёмные искры. Пятно от клюва ответило красным светом, и на стекле проступил тот же знак: ворон, круг и перерезанное крыло.

Магистр Торн сразу подошёл ближе.

— Отсечение рода. Через окно пытались не войти, а привязать угрозу к башне.

— К кому? — спросил ректор.

— К адептке Вельской. Теперь система считает, что угроза на ней, и поэтому пропускает старший маршрут.

Я посмотрела на стекло.

— То есть пока этот знак не снят, башня будет открываться Демьяну Ворону?

— В зоне угрозы — да.

— Где зона угрозы?

Торн помолчал.

Плохая привычка.

Очень хочется выдать всем магистрам академии памятку: если вы собираетесь сказать девушке, что её свобода стала ещё меньше, делайте это сразу. Пауза не смягчает. Она только даёт время придумать худшее.

— Пока метка приказа на вас, зона угрозы перемещается вместе с вами.

Кира выругалась.

Марьяна закрыла лицо ладонью.

Ника тихо сказала:

— Значит, он может зайти в любую часть башни, если Арина там?

— До полуночи, — ответил Торн. — Или до снятия приказа. Или до принятия защиты.

Все посмотрели на меня.

Да, конечно.

Опять я.

Я сняла перчатку. Две строки на запястье горели рядом с чёрным вороном. Первая — про защиту до полуночи. Вторая — про принудительное принятие. От вида собственной кожи стало тошно. Не от крови. Крови не было. От того, что моё тело превратилось в доску объявлений для старых боевых законов.

— Какой третий вариант? — спросила я.

Ректор молчал.

Торн снял очки, протёр стекла, хотя они были чистыми.

Госпожа Тарская поджала губы.

Демьян сказал:

— Нет третьего.

Я посмотрела на него.

— Ошибаетесь.

— Хочешь утешаться?

— Хочу думать.

Пальцы крепче легли на край рукава. Я удержала лицо спокойным, хотя внутри всё уже собиралось в тугой узел.

— Времени мало.

— Именно поэтому не мешайте.

Он шагнул ближе.

Два шага стали одним.

Метка потеплела. Я сжала руку в кулак.

— Вельская, ты можешь спорить с формулировками сколько угодно, но приказ уже на тебе. Если к полуночи не будет защиты, нижний контур заберёт тебя. Я не дам.

— Вы уже сказали.

— Повторю, чтобы ты перестала тратить минуты на гордость.

Вот это было уже грубо.

Точно.

И больно.

Потому что он снова называл мою попытку сохранить право выбора гордостью. Маленькой красивой слабостью, которую можно отложить ради выживания. Людям вроде Демьяна удобно считать, что если женщина не отдаёт им контроль, она упрямится. А не защищает последнее, что у неё осталось.

Я подняла на него взгляд.

— Господин Ворон, если вы ещё раз назовёте моё право на согласие гордостью, я внесу это в журнал как давление на адептку под угрозой магического вскрытия.

Кира тихо сказала:

— Я люблю тебя.

Марьяна шепнула:

— Не сейчас.

Демьян смотрел на меня долго.

Потом медленно отступил на прежнее расстояние.

— Вноси, если успеешь.

Даже когда отступил, оставил удар.

Сволочь.

Умная.

Холодная.

Такая, что хотелось отвечать ему не словом, а печатью на лбу.

Я повернулась к ректору.

— В древнем уставе защита старшего шторма оформлялась как личное принятие?

— Да.

— Кто ставил контур?

Я перевела взгляд с одного лица на другое, отмечая сжатые губы, напряжённые плечи и слишком ровное дыхание.

— Носитель шторма.

— Ведьма могла ставить условия?

Ректор замолчал.

Ответ понятен.

— Хорошо. Тогда вопрос иначе. В уставе сказано, что защита должна быть принята. Там указано, кем формируется формула защиты?

Торн быстро поднял рамку регистра и начал листать строки.

Я видела, как его пальцы бегут по серебряной поверхности. Буквы вспыхивали, гасли, сменялись другими. Старые статьи, сноски, примечания, пометки на мёртвом юридическом языке боевых магов.

— В большинстве случаев — старший шторм, — сказал Торн. — Но...

Все замерли.

— Но? — спросила я.

— В одном дополнении указано: “если ведьма владеет контуром достаточной степени, она может очертить границы принятия собственноручно, при условии присутствия носителя шторма и свидетеля башни”.

— То есть я могу принять не личную защиту, а ограниченную?

Я поймала себя на желании ответить быстрее. Вместо этого медленно вдохнула и дала фразе лечь между нами как документ на стол.

— Теоретически.

Слово ужасное.

Но сегодня оно впервые дало мне воздух.

— Практически?

Торн посмотрел на знак у окна.

— Для этого нужен старый наблюдательный круг на четвёртом уровне восточной башни. Там сохранились первичные стены. Башня признает его свидетелем. Но уровень закрыт.

Сольвей тихо сказала:

— Четвёртый этаж.

Я вспомнила инструктаж куратора.

Технический уровень. Старый наблюдательный круг. Не введён в учебный допуск.

Конечно.

Всё нужное всегда лежит за закрытой дверью с пометкой “туда нельзя”. И потом люди удивляются, что героини лезут в запретные места. А куда ещё, если законные двери ведут только в клетку?

Ректор резко сказал:

— Уровень закрыт по причине повреждённого контура. Он связан с Сердцем.

— Нас сюда привезли именно из-за Сердца, — напомнила я.

— Не для ночной работы под угрозой родового приказа.

Каменные стены отвечали на каждую фразу сухим эхом. От этого разговор казался официальнее и опаснее, чем