Отвергнутая драконом - Ия Эмдин

Морвен усмехнулся.

- Ты всегда был идеалистом.

Когда кружки опустели и вино разлилось по столу тёплой пряной волной, разговор, начавшийся с войны и империй, стал медленно сворачивать в сторону более сложных, более глубоких тем, и Адалин почувствовала, как напряжение начинает отпускать, и она позволила себе откинуться на спинку стула, и в этом простом движении было столько усталости и облегчения, что она сама удивилась, как сильно, оказывается, устала.

Морвен, сидевший по правую руку от Аларика, повернулся к ней, и смотрел на нее, как будто он изучал её так, как изучают редкую книгу, которую долго искали и наконец нашли.

- Скажи мне, ведьма, - сказал он - Что ты думаешь о законах?

Адалин подняла на него глаза, и в её взгляде не было ни страха, ни заискивания, ни той женской уклончивости, которая так часто бывает у женщин, оказавшихся в обществе мужчин, которые сильнее их и по положению, и по силе.

- О каких законах? — спросила она.

- О наших, - ответил Морвен. - О законах драконов. О законах магов. О том, как они делят мир. О том, где в этом мире место людям.

- Я думаю, что ваши законы писаны для вас. Драконов. Магов. Тех, у кого есть сила. Тех, кто может отстоять своё право. А люди... - она пожала плечами. - Люди в этих законах - как мебель. Стоит, пока нужна. Выбрасывается, когда перестаёт быть удобной.

За столом стало тихо. Морвен смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что было похоже на удивление.

- Люди живут под защитой драконов. Под защитой законов. Они могут работать. Торговать. Растить детей. Они не воюют. Не умирают на границе. Разве это не место? - сказал седой маг со шрамом через щёку.

- Это клетка, - ответила Адалин,- С мягкой подстилкой. Но клетка. Потому что человек не может стать драконом. Не может стать магом. Не может подняться выше того места, куда его посадили при рождении. Он может быть слугой. Может быть купцом. Может быть лекарем. Но он никогда не будет тем, кто решает. Тем, кто пишет законы.

- Ты забываешь, - сказал Морвен, - что законы пишутся не на камне. Они пишутся на бумаге. А бумагу можно сжечь. Или переписать. Или порвать. И написать новые. Такие, где люди - не мебель. Такие, где каждый - на своём месте. По праву. А не по рождению.

Адалин посмотрела на него, и в её глазах было что-то, что было похоже на интерес, на вопрос, на то, что она хотела спросить, но не могла.

- И кто будет переписывать? - спросила она. - Вы? Генералы? Драконы? Маги? Или, может быть, люди? Те, кто живёт на границе? Те, кто не воюет, а просто пытается выжить?

- Ты, - сказал Аларик, и в его голосе было что-то, что заставило её замолчать. - Ты будешь переписывать. Ты и такие, как ты. Те, кто не хочет войны. Те, кто хочет просто жить. Те, кто...

- Я не переписываю законы, - перебила Адалин. - Я просто живу. В этом доме. На этой земле. Я не политик. Не воин. Я - женщина, которая хочет, чтобы её дом стоял. Чтобы её люди были живы. Чтобы её земля не горела. И если для этого нужно, чтобы вы перестали воевать, - я скажу вам это. Прямо. В лицо. Даже если вы - генералы. Даже если вы - драконы. Даже если вы - почти императоры.

За столом кто-то хмыкнул. Молодой дракон смотрел на неё с открытым восхищением.

- Она не просто ведьма, - сказал он, и в его голосе было столько тёплого, искреннего чувства, что Адалин невольно улыбнулась. - Она - женщина, которая умеет думать. Женщина, которая умеет говорить. Женщина, которая...

- Которая забрала нашего генерала, - сказал другой дракон, и в его голосе была не злость, а что-то похожее на зависть. - А теперь...

- Теперь, - перебил Аларик, и в его голосе было столько льда, что за столом мгновенно стало тихо, - ты будешь есть молча.

Темноволосый дракон опустил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.

Она опустила глаза, посмотрела на свою тарелку, на остатки ужина, на пятно от вина, которое расползлось по скатерти, и подумала о том, что она - без сильной магии, без древней крови, без того, что делает драконов драконами, - сидит за одним столом с генералами и магами, с теми, кто решает судьбы мира, и они говорят с ней, слушают её, уважают её, и она не понимает, почему.

Она подняла глаза, посмотрела на Морвена, который всё ещё смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставило её насторожиться.

Адалин сидела, опустив глаза, и смотрела на свою тарелку, на остатки остывшего жаркого, на пятно от вина, которое расползлось по кремовой скатерти, и в этом пятне было что-то, что напоминало ей кровь, и она подумала, что за последние недели она видела слишком много крови и что от этого, наверное, уже никогда не отмыться.

А Морвен смотрел на неё.

И Адалин чувствовала этот взгляд кожей, всем телом, каждым нервом, и этот взгляд был ей неприятен.

Аларик сидел рядом, и она чувствовала его тепло, его присутствие, его молчаливую поддержку, но он не смотрел на неё, он смотрел на Морвена, и в его серых глазах было что-то, что заставило бы любого другого отвести взгляд, но Морвен не отводил, он только улыбался.

- Я... - начала она, и голос её прозвучал слишком громко в этой тишине, и она замолчала, и потом начала снова, тише, ровнее: - Я должна проверить, как устроились гости. Нэлла и Лира наверняка не знают, где взять дополнительные одеяла. И вода. Нужно принести воды для умывания. И дров. Камин в большой спальне, наверное, погас. Я...

- Я пойду, - сказала она.

Она не смотрела на Морвена. Не смотрела на Аларика. Не смотрела ни на кого.