Влюбить дракона! С гарантией… - Дарина Ромм

Я глубоко вздохнула и покачала головой, пытаясь уложить в сознании смысл услышанных слов.

— Извини, Филлип, но я не смогу присутствовать на этой… этом приёме. Передай матушке мои сожаления.

— Не сможешь присутствовать? Ты с ума сошла⁈ — в голосе жениха было столько недоумения, словно табуретка, на которую он хотел сесть, вдруг заговорила и отодвинулась, отказываясь принимать на себя его зад.

— Не смогу. И не спрашивай о причине. И еще… Мне нужно уехать на несколько дней или недель, я точно не знаю. Где я буду, тоже не могу сказать.

Филлип, замерев, смотрел на меня и ничего не говорил. И я молчала. Оправдываться или придумывать причину для своего отъезда, которая понравилась бы жениху, мне совершенно не хотелось. Наверное, это была обида за его отношение к моей сестре: словно она больная собака, которую проще усыпить, чем лечить.

Наконец, Филлип пошевелился. Поднялся с дивана. Оправил безупречно острые складки на брюках, стряхнул несуществующую пылинку с белоснежного шейного платка. Глядя на меня сверху вниз, холодно произнёс:

— Я подумаю, Роксана, нужна ли мне невеста с поведением, подобным твоему, — повернулся и вышел, оставив меня с ощущением, что в моей жизни случилась катастрофа.

Закусив дрожащую нижнюю губу, Амели смотрела на меня и изо всех сил старалась не расплакаться.

— Не бойся, моя маленькая. Всё будет хорошо! — я обняла её за худенькие плечи. Зарылась лицом в мягкие кудряшки, поцеловала в душистую макушку и повторила. — Не бойся.

— Я не боюсь. Просто волнуюсь немного, — прошептала она и отстранилась. Глянула на меня серьёзными, с расширившимися зрачками, глазищами. — Роксана, давай сделаем это. Даже если не поможет, по крайней мере, мы попробуем!

— Поможет, обязательно! — произнесла я твёрдо, отгоняя от себя неуверенность. Если сомневаться, злая сила проклятья почувствует и обязательно зацепится за это. Затаится и никуда не уйдёт — так было написано в той книге о проклятьях, из которой я узнала про «Кровь Перворожденного».

— Смотри, угробишь девчонку, сживу тебя саму со света, — со злостью прошипела Гвена, пристально глядя на меня из-под нахмуренных седых бровей.

— Нянька, прекрати! Как ты можешь такую дрянь произносить⁈ — вскричала Амели и показала на дверь. — Лучше уходи и не мешай Роксане!

— Амели, не надо, — мягко остановила я сестру. — Няня беспокоится о тебе, вот и говорит, не подумав.

— Беспокоюсь, — глухо выговорила Гвена. Вздохнула и подошла ближе. — Говорите, что делать, помогу чем смогу.

— Возьми и отсыпь круг такого диметра, чтобы Амели могла свободно сидеть в нём, — я протянула няньке чашу с речным песком, перемешанным с солью и измельчённой сухой полынью.

— Зачем? — Гвена резанула меня подозрительным взглядом.

— Это создаст границу между «миром Амели» и «миром проклятия». В книге написано, что нужно вытянуть проклятье из ее тела за этот круг, — объяснила я, стараясь не обращать внимания на злобу няньки — она и правда волнуется за свою воспитанницу. Весь день ходила сама не своя, когда узнала, что на закате, когда граница между мирами становится тоньше, я собираюсь провести ритуал очищения от проклятья.

Вот и сейчас, прошептала одними губами: «Я тебя предупредила. Только попробуй навредить девчонке!», но чашу взяла и принялась отсыпать круг на каменном полу.

Я же взяла принесенную из кухни глубокую миску. Налила в неё молока и добавила несколько капель мёда — это будет приманка для проклятья.

Достала из потёртого мешочка, который дал мне принц, артефакт. Несколько секунд рассматривала стеклянный, в форме сердца сосуд с толстыми стенками. Внутри емкости вспыхивала золотистыми искрами и переливалась, словно была живой, густая тёмно-красная жидкость.

Я осторожно положила сосуд в чашу с молоком и поставила ее в центр круга. Взяла Амели за руку:

— Тебе нужно зайти внутрь круга и сесть рядом с чашей. Когда я начну читать заклинание, твои ладони должны быть опущены в молоко и лежать на артефакте.

Обняла личико Амели, потянула его вверх и заглянула в испуганные глаза. Мягко предупредила:

— Дорогая, тебе придётся быть терпеливой и мужественной — в книге написано, что проклятье будет уходить с… болью. Но ты должна быть сильной и ни на миг не выпускать артефакт из рук! Поняла?

Сестрёнка шмыгнула носом, кивнула и шагнула в круг. Села, расправив подол белой сорочки изо льна. Закусила губу и решительно опустила маленькие ладошки в чашу.

— Ой, артефакт тёплый, почти горячий, — прошептала через минуту и несмело улыбнулась. — Его приятно касаться.

— Вот и отлично. Теперь держи так руки, ни на миг не отпускай! — выдохнула я с неимоверным облегчением — в книге было сказано, что это хороший признак, если от артефакта пойдёт тепло. Значит, Амели понравилась древней реликвии!

Последние лучи закатного солнца ударили по стёклам комнаты, и я выдохнула:

— Начинаем!

— Я держу его, — шепнула Амели. Гвена шагнула ближе и угрожающе замерла у меня за спиной.

Я быстро зажгла три восковые свечи, стоя́щие за спиной у сестры. Развернула пергамент с заклинанием и начала читать дрожащим от волнения голосом:

«Вэт»-мор ан хай-лисс.

Дэйн'вэ кал Амэ'-ли.

Тарр'-гул — фэнн'-дох!

Кхарр-зан — морр-зо́х!' (***)

Трижды прочитала написанные на древнем языке драконов слова и опустила пергамент — всё, теперь остаётся только ждать. Ждать и надеяться…

Слова заклинания смолкли, дыхание няньки за моей спиной сделалось чаще и тяжелее. Амели не отрываясь глядела на свои погруженные в чашу руки.

Довольно долго ничего не происходила. Я уже начала в отчаянии думать, что ничего не получилось, но вдруг воздух внутри круга затрещал, засверкал алыми всполохами. В то же миг по телу сестры пробежала судорога. Худенькое личико побелело, став по цвету похожим на молоко, исазилось гримасой боли. Амели застонала и закрыла глаза.

— Малышка, нужно терпеть! — вскричала я, борясь с желанием кинуться ей на помощь — нельзя, ни в коем случае! Гвена за моим плечом шёпотом запричитала: «Угробила девчонку, тварь! Убью тебя!»

— Молчи! — шикнула я, оборачиваясь и с трудом сдерживая желание ударить по перекошенному ненавистью лицу старухи. — Молчи или убирайся вон!

Резко обернулась, увидев, как расширяются глаза няньки, неотрывно следящие за Амели — сестрёнка корчилась в болезненных судорогах, но держала, из последних сил держала маленькие ручки в чаше.

Молоко в ней из белого стало алым. Затем от него пошел алый пар, полупрозрачной лентой потянулся к Амели и обвил её, словно призрачная змея. Тело сестры затрясло,