Невеста по контракту для медведя - Вик Арис

— Только не неси меня так торжественно, как будто сейчас весь дом поймет, что ты задумал.

— Полина, — ответил я, уже поднимаясь по лестнице, — весь дом и так все понял.

Она на секунду замолчала, потом тихо засмеялась, спрятала лицо у меня на плече и уже не спорила.

Когда я ногой закрыл за нами дверь спальни, поставил ее на пол и увидел, как она смотрит на меня — чуть смущенно, чуть лукаво, с тем самым живым теплом в глазах, от которого у меня всегда все внутри переставало быть спокойным, — я понял, что в этой жизни мне больше не нужно ничего доказывать. Ни клану. Ни старшим. Ни самому себе. Все самое важное уже стояло передо мной.

И когда она тихо сказала:

— Ну что, муж, что будем делать дальше?

Я подошел к ней ближе, положил ладони ей на талию, притянул к себе, и ответил:

— Иди ко мне, жена, сейчас покажу.

Полина

Год после свадьбы

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду рожать сына, и держать за руку огромного медведя, который будет честно пытаться не упасть в обморок раньше меня, я бы решила, что у этого человека все плохо с фантазией.

Я рожала долго. Утомительно. Зло. С перерывами на мысли, что больше никогда в жизни не поверю ни одной женщине, которая рассказывает, что это все «естественно и прекрасно». В какой-то момент мне казалось, что я одновременно хочу убить Артемия, обнять его, укусить, выгнать, заставить молчать, заставить говорить... И, надо отдать ему должное, он выдержал все это с тем достоинством, на которое вообще способен мужчина, обнаруживший, что любимой женщине больно, а он ничем радикально помочь не может.

Сначала он держался очень хорошо. Даже слишком. Стоял рядом, держал меня за руку, гладил по волосам, спокойно разговаривал с врачом, вовремя подавал воду и выглядел так, будто контролирует ситуацию. Это продолжалось ровно до того момента, пока мне не стало по-настоящему больно. Вот тогда я увидела его настоящее лицо.

— Артемий, — прошипела я сквозь зубы на одной из схваток, сжимая его пальцы так, что ему, наверное, было очень больно. — Если ты сейчас еще раз спросишь, как я, я тебя укушу.

— Хорошо, — быстро согласился он. — Не буду спрашивать.

— И не смотри на меня так, будто это ты сейчас рожаешь.

— Полина, — выдохнул он, наклоняясь ко мне ближе. — Я вообще, если честно, уже готов родить сам, если это как-то возможно, лишь бы ты не мучалась.

Я бы засмеялась, если бы не была занята родами.

— Поздно, — пробормотала я. — Это надо было раньше предлагать.

Он провел рукой по моему лбу, убирая влажные волосы, и сказал тихо, но очень серьезно:

— Я здесь. Слышишь? Я никуда не денусь. Хоть кричи, хоть ругайся, хоть обещай со мной развестись сразу после этого всего. Я все равно здесь.

— Я не обещала разводиться, — проворчала я, переведя дыхание.

— Еще нет.

— Но мысль мелькала.

На этот раз он даже усмехнулся. Нервно, но все-таки усмехнулся. А потом снова стал серьезным, когда врач начал говорить что-то про раскрытие и что осталось уже не так долго, как мне кажется.

Не так долго. Очень смешно. Человек, который придумал это все, сам явно никогда не рожал.

Но потом все действительно ускорилось. В какой-то момент я перестала различать время, слова, движения. Остались только голос врача, руки Артемия, мое собственное дыхание и то ощущение, что мир сужается до одной очень простой задачи — дойти до конца. И где-то на самой грани, когда мне казалось, что больше я не могу вообще ничего, Артемий вдруг наклонился ко мне совсем близко и сказал таким голосом, какого я от него раньше не слышала:

— Полина, посмотри на меня.

Я послушалась.

— Ты сильнее, чем думаешь. И я тебя люблю. Очень. Поэтому давай сейчас вместе. Еще чуть-чуть.

И вот после этих слов у меня вдруг откуда-то взялись силы.

Когда ребенок наконец закричал, я сначала не поняла, что все закончилось. Боль сменилась облегчением, и я просто закрыла глаза и заплакала.

— Полина, — выдохнул Артемий где-то совсем рядом, я открыла глаза как раз в тот момент, когда ему показывали нашего сына.

Я в жизни не забуду его лицо.

Вот правда. Все, что я знала о мужчинах, о силе, о сдержанности, о взрослом спокойствии, в эту секунду просто перестало иметь значение. Потому что Артемий смотрел на этого маленького, красного, орущего человека так, будто перед ним внезапно материализовалось чудо, в которое он до конца не верил, пока не увидел собственными глазами.

— Это… — сказал он хрипло, не отрывая взгляда.

— Да, — устало шепнула я. — Это наш сын.

Он посмотрел на меня, потом снова на сына, и я увидела, что у него дрожит подбородок. Совсем чуть-чуть. Если не знать его, можно было бы и не заметить. Но я знала.

— Ты плачешь? — прошептала я слабым, почти счастливым голосом.

— Нет, — тут же ответил он.

— Врешь и не краснеешь.

Он опустил голову и коротко рассмеялся сквозь это свое «нет», а потом наклонился ко мне и поцеловал в лоб.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За все.

Наш сын был тяжелый, теплый и очень недовольный жизнью, когда его наконец дали мне на руки. Я на маленький сморщенный нос, на сжатые кулачки, на недоверчиво нахмуренные брови и думала только одно: господи, как это вообще получилось, что я родила такое чудо. А потом перевела взгляд на Артемия, который сидел рядом так осторожно, будто боялся одним лишним движением напугать не только ребенка, но и сам мир.

— Возьми его, — сказала я тихо.

Он уставился на меня так, будто я предложила ему принять управление космическим кораблем.

— Полина…

— Возьми. Он не стеклянный.

— Я это знаю.

— По тебе не видно.

Он все-таки протянул руки, и я очень медленно, очень аккуратно положила сына ему на руки. И вот тогда случилось еще одно чудо, совершенно отдельное. Потому что мой большой, сильный, страшный для половины города медведь вдруг стал таким осторожным, таким нежным и таким растерянно-счастливым, что у меня в глазах опять защипало.

— Смотри, — прошептала я. — У него уже твое упрямое лицо.

— Это невозможно. Ему всего несколько минут от роду.

— И что? Упрямство у вас в крови и появляется сразу, с рождения.

Артемий посмотрел сначала на ребенка, потом на меня и тихо выдохнул:

— Спасибо, жена.

Я улыбнулась устало, счастливо и совершенно беспомощно.

— Пожалуйста,