Эльф для цветочницы (СИ) - Элейн Торн

Дома было тихо. Томас ушёл — она дала ему выходной, чтобы он мог сообщить матери новость об обучении. Калеб, судя по звукам из сада, работал в теплице.

Рози вошла в лавку, села за прилавок и положила конверт перед собой. Она смотрела на него долго — на сургучную печать, на своё имя, выведенное аккуратным почерком клерка:Розалинда Майер. Потом услышала шаги — мягкие, почти бесшумные, — и подняла голову.

Калеб стоял в дверях, ведущих из дома в лавку. Его руки были в земле, на щеке — полоска грязи, а светлые волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на неё, потом на конверт, и что-то в его взгляде изменилось.

— Что это? — спросил он.

Рози глубоко вдохнула и протянула ему конверт.

— Открой.

Он подошёл, взял конверт, сломал печать. Достал грамоту — плотный лист с гербом Миррадина и каллиграфическими строками. Прочитал. Один раз. Второй. Его лицо застыло.

— Что это? — повторил он, но теперь его голос звучал иначе. Глухо. Опасно.

— Грамота об освобождении, — сказала Рози, и её голос предательски дрогнул. — Ты свободен, Калеб. Ты больше не раб. Ты можешь идти куда хочешь. Можешь вернуться домой. К отцу. К матери. На север.

Он молчал. Смотрел на грамоту, потом на неё, и в его светлых глазах Рози видела бурю — ярость, боль, неверие, что-то ещё, чему она не могла дать имя.

— Ты… купила... мне свободу? — произнёс он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус.

— Да.

— На деньги лорда Эшфорда.

— Да.

— И ты решила это за меня. Не спросив.

Рози вздрогнула. Она ожидала благодарности. Или облегчения. Или радости. Но не этого — не его голоса, холодного, как зимний ветер с Серебряных гор.

— Я… я думала, ты обрадуешься, — прошептала она. — Ты не должен быть здесь. Ты — сын лорда. Наследник. Твоё место — среди равных тебе, а не в услужении у простой цветочницы. Я не могу держать тебя здесь. Это неправильно.

Калеб сделал шаг к ней. Его глаза горели.

— Ты думала, — повторил он, сжав челюсть, — Нет. Ты решила. Ты знаешь, что для меня правильно? Ты, которая боится мужчин, которая баррикадирует дверь сундуком каждую ночь. Ты вдруг решила, что знаешь, где моё место?

Рози отшатнулась, как от удара. Он никогда не говорил с ней так. Никогда.

— Я не… я не хотела…

— Чего ты не хотела? — он шагнул ещё ближе, и теперь они стояли почти вплотную. — Освободить меня? Или удержать? Ты боишься, что я уйду, и поэтому даёшь мне свободу, чтобы я доказал, что останусь? Или ты действительно думаешь, что мне нужно твоё разрешение, чтобы быть рядом с тобой?

Рози молчала. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их.

— Я думала… — её голос сорвался. — Я думала, что ты заслуживаешь лучшего. Что я — не то, что тебе нужно. Ты — лорд. А я — простолюдинка. Просто женщина, которая выращивает розы и боится собственной тени. Ты можешь вернуться к своей семье, к своему имени, к своей жизни. А я… я не могу дать тебе ничего, кроме этой лавки и… и себя. И этого недостаточно. Не для тебя.

Калеб смотрел на неё долго. Потом его лицо смягчилось. Ярость ушла, уступив место чему-то другому — боли, нежности, пониманию.

— Рози, — сказал он тихо, и её имя в его устах прозвучало как песня. — Ты дала мне больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. Ты дала мне дом. Ты дала мне работу, которую я люблю. Ты дала мне уважение. Ты дала мне себя — не как хозяйка, а как человек, который видит меня. И ты думаешь, что этого недостаточно?

Он взял её лицо в свои ладони. Его большие пальцы стёрли слёзы с её щёк.

— Я не уйду, — сказал он. — Не потому, что не могу. А потому, что не хочу. Моё место — здесь. Рядом с тобой. И никакая грамота этого не изменит.

Рози всхлипнула и уткнулась лицом в его грудь. Он обнял её — крепко, но бережно, словно она была самой драгоценной розой в его теплице. Они стояли так долго, в тишине пустой лавки, и за окном наконец пошёл дождь — мелкий, тихий, умывающий улицы города.

Потом Рози отстранилась и посмотрела на него — на его мокрое от её слёз плечо, на его светлые глаза, полные того, что она боялась назвать.

— Ты правда хочешь остаться? — спросила она.

— Правда, — ответил он. — Навсегда. Если ты позволишь.

Она кивнула, не в силах говорить. И тогда он наклонился к ней — медленно, очень медленно, давая ей время отстраниться, передумать, убежать. Но Рози не двигалась. Она стояла, замерев, чувствуя, как его дыхание касается её губ — тёплое, чуть неровное, пахнущее мятой и чем-то ещё, чем-то, что было только его.

— Можно? — прошептал он, и это слово упало между ними, как последний камень, сброшенный со стены, которую она строила годами.

Вместо ответа она чуть приподняла подбородок — едва заметное движение, но он понял.

Его губы коснулись её губ — легко, почти невесомо, словно лепесток розы, упавший на воду. Рози замерла, не дыша. Она ожидала чего угодно — грубости, настойчивости, требовательности, как это всегда было с Джеймсом. Но Калеб был другим. Он целовал её так, словно она была чем-то бесценным — не вещью, не телом, не обязательством. Чем-то, к чему можно прикасаться только с разрешения.

Его губы были тёплыми и мягкими, с чуть шершавой каймой там, где кожа обветрилась от работы в саду. Он не давил, не углублял поцелуй — просто оставался рядом, позволяя ей привыкнуть, почувствовать, принять. Рози ощутила, как её собственные губы чуть дрогнули в ответ, и этот крошечный отклик словно открыл какую-то дверь внутри неё.

Она выдохнула — коротко, прерывисто, — и её дыхание смешалось с его. Калеб почувствовал это и, всё ещё медленно, всё ещё осторожно, чуть изменил угол поцелуя. Теперь их губы соприкасались плотнее, но всё ещё без нажима. Он пробовал её на вкус — соль от недавних слёз, сладость травяного отвара, что-то ещё, что было только её, что он не мог назвать, но хотел запомнить навсегда.

Его