Эльф для цветочницы (СИ) - Элейн Торн

— Ты купила мне свободу? — каждое слово давалось с трудом, словно я выталкивал их сквозь сжатое горло.

— Да.

— На деньги лорда Эшфорда.

— Да.

— И ты решила это за меня. Не спросив.

Она вздрогнула, и я увидел, как в её глазах мелькнул страх. Тот самый, старый, знакомый. Но сейчас это не остановило меня. Я слишком много лет был вещью, которую продают, покупают, оценивают, а теперь ещё и освобождают, не спрашивая, хочу ли я этого.

— Я думала, ты обрадуешься, — прошептала она, и в её голосе было столько растерянности, что на мгновение я почти смягчился. Почти.

— Ты думала, — я шагнул ближе. — Ты решила. Ты знаешь, что для меня правильно. Ты, которая боится мужчин, которая баррикадирует дверь сундуком. Ты вдруг решила, что знаешь, где моё место.

Слова били, как пощёчины. Я видел, как она сжимается, как слёзы выступают на её глазах, и ненавидел себя за это. Но остановиться не мог. Потому что под яростью было что-то ещё. Страх. Страх, что она права. Что моё место — не здесь. Что я, сын лорда, наследник древнего рода, не должен срезать розы в её теплице и есть овощное рагу за грубым столом. Что она отпускает меня, потому что я не подхожу ей. Потому что она не хочет, чтобы я остался.

— Чего ты не хотела? — я шагнул ещё ближе, и теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовал тепло её тела, видел каждую ресницу, каждую дрожащую жилку на шее. — Освободить меня? Или удержать? Ты боишься, что я уйду, и поэтому даёшь мне свободу, чтобы я доказал, что останусь? Или ты действительно думаешь, что мне нужно твоё разрешение, чтобы быть рядом с тобой?

Она молчала. Слёзы текли по её щекам, и я смотрел, как они прокладывают дорожки к подбородку, к шее, исчезают за воротником платья. В груди что-то сжималось — больно, невыносимо.

— Я думала... — её голос сорвался. — Я думала, что ты заслуживаешь лучшего. Что я — не то, что тебе нужно. Ты — лорд. А я — простолюдинка. Просто женщина, которая выращивает розы и боится собственной тени. Ты можешь вернуться к своей семье, к своему имени, к своей жизни. А я... я не могу дать тебе ничего, кроме этой лавки и... и себя. И этого недостаточно. Не для тебя.

И тогда я понял.

Она сделала это не потому, что хотела избавиться от меня. Она сделала это, потому что любила. Потому что считала, что я достоин большего, чем она может дать. Потому что её бывший муж, её прошлое, её страх перед мужчинами убедили её в том, что она — недостаточно хороша. Для кого бы то ни было.

Моя ярость схлынула так же внезапно, как появилась. Осталась только боль — за неё, за нас обоих, за всё, что мы пережили по отдельности и теперь пытались собрать воедино.

— Розалинда, — сказал я, и её полное имя прозвучало как обещание. — Ты дала мне больше, чем кто-либо за всю мою жизнь. Ты дала мне дом. Ты дала мне работу, которую я люблю. Ты дала мне уважение. Ты дала мне себя — не как хозяйка, а как человек, который видит меня. И ты думаешь, что этого недостаточно?

Я взял её лицо в свои ладони. Осторожно, очень осторожно, помня о том, как она вздрагивает от прикосновений. Её кожа была горячей и влажной от слёз, и мои большие пальцы стёрли их — медленно, бережно, словно я касался лепестков самой редкой розы.

— Я не уйду Рози, — сказал я. — Не потому, что не могу. А потому, что не хочу. Моё место — здесь. Рядом с тобой. И никакая грамота этого не изменит.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в мою грудь. Её пальцы вцепились в мою рубаху, и я чувствовал, как дрожит её тело, как она пытается сдержать рыдания. Я обнял её — крепко, но не слишком, давая ей столько пространства, сколько нужно, и столько защиты, сколько она готова принять.

Мы стояли так долго. Дождь за окном набирал силу, барабанил по крыше, стекал по стеклу. В лавке пахло розами и сыростью, и этот запах навсегда врежется в мою память как запах того момента, когда всё изменилось.

Потом она отстранилась и посмотрела на меня. Её глаза были красными от слёз, но в них больше не было страха. Только вопрос.

— Ты правда хочешь остаться? — спросила она.

— Правда. Навсегда. Если ты позволишь.

Она кивнула. И тогда я наклонился к ней.

Медленно. Очень медленно. Я помнил, как она вздрагивает от резких движений, как замирает, когда кто-то подходит слишком близко. Я давал ей время отступить, передумать, остановить меня. Она не отступила.

Мои губы коснулись её губ — легко, едва ощутимо. Я не давил, не углублял поцелуй, просто оставался рядом, позволяя ей привыкнуть. Её губы были мягкими и солёными от слёз, и я чувствовал, как они чуть дрожат под моими.

Она выдохнула — коротко, прерывисто, — и её дыхание смешалось с моим. Я чуть изменил угол, и теперь поцелуй стал плотнее, но всё ещё осторожным. Я пробовал её на вкус — соль, травяной отвар, что-то ещё, что было только её, что я не мог назвать, но хотел запомнить навсегда.

Мои руки скользнули с её лица на затылок, пальцы зарылись в волосы — мягкие, выбившиеся из пучка, пахнущие ромашкой. Другая рука легла на талию, притягивая её ближе, но всё ещё оставляя пространство. Я хотел, чтобы она чувствовала: она контролирует происходящее. Она может остановиться в любой момент. Я не возьму ничего, что она не захочет отдать.

Её ладони легли на мою грудь. Не чтобы оттолкнуть — чтобы чувствовать. Сквозь ткань рубахи я ощущал их тепло, и моё сердце билось прямо под ними — быстро, сильно, открыто. Пусть чувствует. Пусть знает.

Я отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в её глаза. Они были распахнутыми, влажными, и в них читалось что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не страх. Доверие.

— Всё хорошо? — спросил я хрипло.

— Да, — выдохнула она. — Да, всё хорошо. Всё... правильно.

Я улыбнулся и снова наклонился к ней. На этот раз поцелуй был глубже. Её губы приоткрылись, и я почувствовал вкус её — настоящий, живой, теплый. Мой язык