Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской 3 - Елизавета Владимировна Соболянская
Господа офицеры подняли сосуды с напитком, отсалютовали друг другу, не чокаясь, быстро выпили, быстро закусили, и как-то оба выдохнули.
Поручик велел подать горячие закуски, еще графинчик, кофе для дамы, после чего они с прапорщиком выпили еще по одной и закусили расстегаем.
Молчать было бы невежливо, так что разговор потихонечку завязался. Начали, как водится, с погоды, потом перешли на пирожки, а там наконец на пансионы и женские школы.
Саша поначалу старалась просто улыбаться, предоставляя прапорщику возможность разговорить Коломийцева, а тот говорить не хотел, только мрачнел с каждой рюмкой. И тогда Александра Николаевна начала болтать. Девичья этакая болтовня о лентах, гребешках, о модных романах…
При этом девушка старалась говорить именно так, как поначалу разговаривала мадемуазель Алмазова — смешивая французские и немецкие слова с русскими, вставляя словечки вроде «кофушка», «обоже», «мовешка», и это сработало!
Поручик перестал мрачнеть. Напротив, уставился в тарелку, разглядывая остатки расстегая, слушал, а потом спросил:
— Мадемуазель, вы заканчивали Смольный?
— Нет, господин поручик, я окончила Павловский институт, но у нас очень схожая программа обучения. Кроме того, по должности мне приходится общаться с девочками из Смольного. С теми, кто вынужден был перейти в школу благородных девиц по различным не зависящим от них обстоятельствам.
— Вы тоже заставляете своих учениц идти на преступление?
Саша промолчала, а Медведев молча налил еще по рюмке водки. Выпив лафитник, Никита Иванович уставился на белую скатерть и заговорил. Не сразу. Перескакивая с пятого на десятое, он поведал, как любил младшую сестру, как гордился тем, что ее приняли в Смольный:
— Мы небогаты. Отец вынужден был выйти в отставку по ранению, так что Прасковью учили дома. А потом командир полка нашего отца похлопотал, и сестру взяли в институт на казенный кошт. Мы тогда думали — милость великая. Родители страшно радовались, надеялись, что дочь получит возможность угодить ко Двору или хотя бы найдет себе доброго мужа. Подарки посылали к Рождеству, сами не ездили — дорого, а я пару раз приезжал во время вакаций… Что я понимал, сам еще зеленый кадет? Видел, что сестра старается изо всех сил, что желает остаться в столице, да только на шифр ее стараний не хватило… Она, конечно, расстроилась, рыдала очень, но я думал, это пройдет. Выучится, вернется домой, будет помогать матушке с хозяйством, а там, глядишь, и замуж выйдет…
Александра очень сильно старалась сдержать выражение лица. Даже пригубила кофе, чтобы спрятать скептично поджатые губы. И почему мужчины, ничего не понимающие в женском образовании, так уверены, что их дочери, сестры и жены просто мечтают сидеть в деревне и заниматься варкой варенья?
— После выпуска я сам приехал за ней в институт. Был рад встрече, отвез под Тверь, к родным… Поначалу она очень всему радовалась, а потом вдруг как-то погасла. Ей приходили письма из столицы, она говорила, от подруг… Я, дурак, верил…
Александра насторожилась. Письма якобы от подруг? Если бы «смолянка» получила письмо от директрисы, она бы точно не стала скрывать! Это честь! Значит… писал кто-то другой. Что же за госпожа Л.?
Между тем изрядно пьяный Коломийцев впал в меланхолию и самообвинение:
— Матушка стала писать, что сестра желает приехать в столицу, ко мне, потом она сама стала меня упрашивать, чтобы я приехал, забрал ее в квартиру, не желала ничего слушать про казарму, про то, что это неприлично, просто с ума сошла! А у меня жалованье сорок пять рублей в месяц! И живу я в казарме! Куда бы я ее забрал?
Медведев снова подсунул поручику стопку водки и кружку с ухой. Тот выпил крепкое, не глядя, запил горячим бульоном, отломил еще кусок расстегая, немного успокоился и продолжил.
После сетований на сестру он перешел на шепот:
— Она просила меня узнать кое-что по службе, уверяла, что за это заплатят, и она сумеет приехать в столицу, чтобы поискать себе выгодного жениха. Я отказал. Обвинил ее в девичьих фантазиях, посоветовал поискать мужа поближе к родительскому поместью… А сегодня мне сообщили, что она умерла! Убита каким-то хлыщом! И…
— Кто такая фрау Л.? — внезапно спросила Александра, утомившись слезливыми стонами поручика.
— Фрау Л.? — Коломийцев сбился, но на автомате все же ответил: — Фрау Лейбниц, она давала Прасковье уроки живописи, которые оплачивались дополнительно. Потом куда-то пропала…
Глава 29
Выпалив информацию о фрау, поручик, кажется, понял, что разговор зашел куда-то не туда. Он одним глотком выпил уху и начал трезветь на глазах. Щелчком подозвал полового, заказал крепкий кофе и уставился на Сашу:
— Мадемуазель, кто вы?
— Я действительно директриса благотворительной школы герцогини Ольденбургской, — сказала Александра, — документы у меня на службе, но думаю, мою фамилию вы читали в газетах. Ее величество своей подписью утвердила спор между Смольным и Павловским институтами и благотворительной школой.
— Слышал, — с некоторым усилием припомнил прапорщик, — я считал, что это в некотором роде шутка.
— Увы, нет, документ действительно существует, и он подписан. Но мы постарались увидеть вас не поэтому, Никита Иванович, — тут поручик вздрогнул, он ведь представился только фамилией, — буквально дюжину дней назад мы были в Твери, точнее, под Тверью, в поместье Медведково.
Тут в голове Коломийцева сложился пазл, и он уставился на Медведева:
— Адриан и…
— Ефим, — кивнул прапорщик.
— Значит, вы знаете, что случилось с Прасковьей?
— Генерал Медведев помогал становому приставу вести расследование, — сказала Саша. — Вашу сестру жестоко убили. Задушили, сломав шею, и бросили в воду. В ее комнате нашли письма к вам и кое-какие записи в дневнике. Судя по всему, Прасковью Ивановну убили потому, что она не захотела выполнить задание, которое ей дала та самая фрау. К сожалению, никто не знал ее полного имени.
— Почему… Почему не сообщили мне? — дернулся поручик.
— Потому что убийцу сейчас везут в Петербург для расследования. Он не только убил вашу сестру, он пытался поджечь деревню, а потом усадьбу Медведевых. Расследованием занимается Особый отдел, господин Медведев как раз представитель расследования.
— Но я ведь тоже служу в Особом! — возмутился поручик.
— Верно, но вы служите в Особом меньше года, а прапорщик — шестнадцать лет,