Костёр для истинной - Амалия Лонг

— Ты точно в порядке? — спросила Мара, вглядываясь в моё лицо. — Может, полежишь ещё?

— Нет, я встану.

— Вставай, если сможешь, — она пожала плечами. — Но сегодня у всех выходной, так что работать не надо. Свадьба завтра — господин Эван женится, все готовятся.

Сердце остановилось на миг, а затем забилось с удвоенной силой. Эван. Он женится. После того, как сжёг меня на костре. После того, как обещал искать меня. И теперь берёт в жёны другую.

— На ком? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, но жёстко.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

— На дочери короля Севера, — ответила она. — Говорят, красивая. Но это политика. Он давно должен был жениться, а всё ждал кого-то. Идиот, наверное, хотя какой он идиот — самый могущественный лорд в этих землях. Говорят, он вообще дракон. Настоящий.

Я молчала, но внутри меня всё перевернулось.

На моей сестре.

Я смотрела на Мару, но не видела её. Я видела только то, что всплывало в памяти, как обломки корабля, который затонул сотни лет назад. Король Севера. Мой отец. Он купил меня на рынке рабов, когда мне было семь. Он сделал меня своей дочерью, дал мне имя, воспитал, обучил. А потом приказал сжечь меня на костре. Потому что я влюбилась в дракона. Потому что я была истинной для врага.

И теперь — он выдаёт свою настоящую дочь за моего истинного.

Я зажмурилась на мгновение, прогоняя подступившую тошноту. У них родилась своя собственная дочь. Пока я горела, пока я ждала смерти, пока я умирала в агонии — у них родилась дочь. Та, кого они не продали, не выкупили, не предали. Та, кого они любили по-настоящему.

Я открыла глаза, и лицо моё было спокойным.

— Свадьба завтра? — спросила я, даже не узнавая свой голос.

— Да, — кивнула Мара. — Все готовятся.

Я кивнула. И улыбнулась.

Здравствуй, сестра.

— Эйна, ты вся бледная, — заметила Мара.

— Всё в порядке, — отрезала я и поднялась на ноги.

Ноги дрожали, но я стояла — босая, на холодном каменном полу, в одной рваной рубашке. Оглянувшись, я спросила, где моя одежда. Мара махнула на серую тряпку у стены — грубое, потрёпанное платье без пояса, единственное, что у меня было. Я надела его, и пальцы дрожали, когда я затягивала шнуровку. Я чувствовала себя не в своей коже: это тело было маленьким, худым, с бледными руками и тонкими запястьями, а волосы — тёмными, спутанными, как у всех служанок, — не имели ничего общего с моими прежними светлыми локонами цвета спелой пшеницы.

Но глаза остались моими. Глаза никогда не врут. И я знала, что если кто-то посмотрит в них, то увидит не Эйну, а Сафиру.

— Куда ты? — окликнула Мара, когда я направилась к двери.

— Осмотрюсь, — ответила я. — Я ничего не помню.

Она предупредила, чтобы я не ходила далеко — господа не любят, когда слуги шатаются по замку, особенно в день подготовки к свадьбе. Я кивнула и вышла в коридор.

Узкий, низкий, без окон, он пах сыростью и старой штукатуркой, а где-то вдалеке слышались приглушённые, весёлые голоса. Я шла, и каждый шаг отдавался болью в висках, но я узнавала эти стены, эти ступени, эти повороты. Я знала, что за углом — большой зал, что на втором этаже — его покои, а под замком — старые подземелья, где он держал меня перед казнью. Я помнила всё.

Когда я вышла во двор и увидела его — впервые после той ночи — я остановилась. Он стоял на балконе в чёрном камзоле с золотым гербом на груди, его волосы были всё такими же тёмными, а глаза — жёлтыми, как у дракона. Он не изменился ни капли. Всё так же смотрел вдаль, как тогда, на балу, где я впервые его увидела, и в этой красоте читалась та же ледяная отстранённость.

И я ненавидела его за это.

Сердце забилось так быстро, что заложило уши, но я не могла отвести взгляд — странное чувство сковывало меня. Видеть того, кто был моей жизнью и моей смертью, того, кто держал моё сердце в руках и раздавил его. Он повернул голову и посмотрел вниз — прямо на меня. Наши взгляды встретились.

Я замерла, зная, что должна опустить глаза, притвориться безликой служанкой, что я никто, просто Эйна. Но я не могла. Я смотрела на него, и он смотрел на меня — мгновение, второе, третье. Я видела, как бледнеет его лицо, как пальцы впиваются в перила балкона так сильно, что кости белеют. Он почувствовал что-то — узнал что-то, пусть и не осознал.

Но потом он покачал головой, словно отгоняя наваждение, и отвернулся.

Я выдохнула, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие. Он не узнал меня — не мог узнать в этом теле. Но он почувствовал. Этого было достаточно. Я улыбнулась и пошла обратно в людскую, оставляя за спиной смех, крики и пьяные песни — они готовились к свадьбе. К свадьбе лорда, сжегшего меня и обещавшего защищать и любить до конца своих дней. Какой сюр.

Он не женится. Я не позволю.

У входа в людскую я остановилась и посмотрела на свои руки. На кончиках пальцев — чёрный, сухой пепел. Самый настоящий пепел. Я улыбнулась шире.

— Я вернулась, — прошептала я. — Я нашла тебя.

И шагнула в темноту.

Я вернулась в людскую и села на тюфяк.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело тряслось, и я не могла с этим ничего сделать. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела на них и ждала, пока дрожь утихнет. Но она не утихала. Она шла изнутри — из той части меня, которая всё ещё горела на костре.

Перед глазами стояло его лицо. Он смотрел на меня с балкона, и я чувствовала, что он меня не узнал.

Не узнал — но почувствовал.

Я сидела на тюфяке, обхватив колени руками, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как учила себя когда-то — в те времена, когда меня ещё звали Сафирой, и я боялась только темноты и грозы. Сейчас я боялась другого. Я боялась, что он не узнает меня никогда. И боялась, что узнает слишком быстро.

— Эйна, ты