Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1 - Валентина Зайцева

Едва я закончила, двери распахнулись с таким грохотом, будто их вышибли ногой. Каллум вернулся из своей Алой Канцелярии. Я вскочила, кусая губы до боли; на моих ресницах, тщательно подкрашенных, ещё дрожали картинные слезинки. Он вошёл, даже не удостоив меня взглядом. Каллум слегка прихрамывал на левую ногу — старая рана времён его изгнания давала о себе знать. Эта медленная, тяжелая походка придавала ему вид раненого, но оттого еще более опасного хищника на ночной прогулке.

Я заметила свежие тёмные пятна на его начищенных до блеска сапогах. Кровь. Густая и зловещая. Мне не нужно было гадать, чья она. Если бы Адриан был мёртв, Каллум принёс бы его голову в мешке и заставил меня вышивать на ней узоры, чтобы я могла «полюбоваться». Значит, он ещё жив. Пока ещё.

Принц-регент сел на самый край кушетки и начал медленно, методично, палец за пальцем, вытирать руки шелковым платком.

— Подойди сюда, Элара.

За эти три года я больше всего боялась именно этого тона: когда он стирает свежую кровь с длинных пальцев и зовет меня так мягко, будто хочет угостить сладостью. Но у меня не было выбора. Жизнь Адриана сейчас зависела от того, насколько убедительно я смогу сыграть свою роль. Я заставила сердце биться тише и подошла, покорно опустив голову.

С глухим стуком я опустилась перед ним на колени, чувствуя холод пола даже сквозь подол тяжелого платья.

— Ваше Высочество, я виновата. Казните меня, если это утолит ваш гнев.

Каллум продолжал вытирать руки. Его пальцы были длинными, аристократичными и пугающе бледными, на тыльной стороне ладони отчетливо проступали голубые вены. Я слишком хорошо знала, что эти изящные руки могут с лёгкостью сломать шею взрослому мужчине. Он покосился на меня, и его голос прозвучал обманчиво нежным, почти ласковым: — И в чём же именно твоя вина, Элара?

Я склонилась ниже, почти касаясь лбом его колен, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне и надломленно.

— Я виновата в том, что ушла без вашего высочайшего разрешения, чтобы повидаться с названым братом. Мое легкомыслие не знает границ.

Я специально сделала упор на слове «названый», надеясь, что эта крошечная ложь поможет смягчить его гнев. Я спасала Адриана не из-за романтических чувств — от них остался лишь пепел. Я спасала его потому, что в ту ночь, когда меня силой увозили в этот золоченый склеп, этот гордый юноша всю ночь простоял на коленях под ледяным проливным дождём у ног Каллума, умоляя отпустить меня. Я была перед ним в неоплатном долгу, который теперь тянул меня на дно.

Каллум издал короткий, сухой смешок, от которого по моей спине пробежали мурашки.

— Названый брат? А мне донесли, что вы с сыном канцлера — несчастные влюблённые, которых разлучила судьба в моем лице. Целая трагедия для столичных сплетников.

— Это лишь слухи, Ваше Высочество. Глупые шутки наших покойных родителей, которые они отпускали за обедом… — мой голос слегка дрогнул.

Прежде чем я успела договорить, я почувствовала обжигающий холод у шеи. Каллум был чертовски, невыносимо красив, но его красота была болезненной, хищной и глубоко пугающей.

— Может быть, мне стоит проявить милосердие и исполнить ваше тайное желание? Воссоединить двух несчастных влюблённых прямо сейчас… в одной камере? Или в одной могиле? — прошептал он прямо мне в ухо.

Его пальцы, лишившие жизни сотни людей, коснулись моей кожи, вызывая непроизвольную, судорожную дрожь. Я подавила желание закричать, подняла на него глаза, полные притворной преданности и настоящего отчаяния: — Нет… не стоит. Мне не нужен никто, кроме моего господина.

Каллум смотрел на меня в упор, его зрачки были расширены, а взгляд лишен каких-либо человеческих эмоций. Хватка на моей шее стала чуть крепче, перекрывая доступ кислороду. Я поняла: время слов вышло. Если я не предприму что-то безумное, что-то, что выбьет его из колеи прямо сейчас, эта ночь станет для нас с Адрианом последней.

Стиснув зубы и молясь всем богам Остерии, я подняла дрожащие руки и начала медленно, нарочито неумело расстегивать тяжелую золотую пряжку его пояса. Мои ресницы трепетали, создавая тень на щеках, а пальцы, вопреки внутреннему холоду, казались мягкими, как лепестки цветов под утренней росой.

Каллум слегка приподнял бровь, его тело напряглось, и в глубине темных глаз вспыхнул опасный, почти плотоядный интерес. Он ждал моего следующего шага, как кот, наблюдающий за мышью, которая внезапно решила станцевать перед его носом.

Каллум Рейн

Каким бы ледяным ни было моё сердце, я не мог отрицать очевидного: Элара была чертовски красива. Даже эта проклятая лихорадка, из-за которой её кожа казалась прозрачной, как тончайший шёлк, только добавляла ей того мучительного очарования, которое заставляло мои пальцы дрожать от желания созидать или разрушать.

Она лишилась титула, семьи и свободы, превратившись в мою пленницу, но её порода сквозила в каждом движении, в каждом повороте головы. Её кожа напоминала чистейший алебастр, а кости — хрупкий, драгоценный фарфор, который так и подмывало проверить на прочность, услышать тот самый звонкий хруст, означающий окончательное подчинение. В неверном мерцании ламп казалось, что даже её тёмные волосы излучают призрачное сияние, будто само золото люстр влюбилось в их шёлк и не желало его отпускать, запутываясь в прядях яркими бликами.

В этом было что-то глубоко неправильное — она стояла на коленях в пыли моей жизни, среди крови и пепла моих врагов, но сияла так, словно всё ещё принадлежала небесам, а не моему персональному аду. И это сияние было личным оскорблением для моей тьмы. Я хотел владеть этим светом, запереть его в ларец и выбросить ключ в бездну, чтобы никто, кроме меня, не смел даже греться в его лучах.

Сейчас она дрожала так сильно, что я слышал стук её зубов — этот мелкий, дробный звук был слаще любой музыки. Её пальцы, тонкие и бледные, запутались в серебряной пряжке моего пояса, как бессильные мотыльки в паутине. Я смотрел на её опущенные ресницы и думал: «Бойся меня. Ненавидь меня. Но никогда не смей отводить взгляд».

Я не торопил её. Я вообще редко торопился, когда дело касалось наслаждения чужим страхом — этот нектар нужно пить маленькими глотками. Мой палец мерно постукивал по колену, отсчитывая секунды её позора. В ярком свете канделябров её шея казалась мне изысканным куском белого нефрита — таким хрупким, что его хотелось не гладить, а сжать до хруста, просто чтобы увидеть, как жизнь покидает это прекрасное вместилище.

Я видел её