Избранная - Василиса Мельницкая

— Вы больше ничего не хотите сказать? Хотя бы намекнуть!

— Хочу. Игры в поддавки не будет.

Его взгляд сделался злым, царапающим.

— А время? День свадьбы?

Я попыталась узнать больше, пользуясь тем, что Разумовский дал клятву говорить правду.

— Еще один глупый вопрос, и до дня официальной церемонии ты не доживешь, — процедил он.

Потому что он убьет любого, кто представляет угрозу для императора или его интересов. Вот только доказательства нужны веские, и это, наверняка, оговорено в клятве.

Что ж, не буду давать ему повод.

— И последнее. Замуж за Бестужева не спеши выходить, — произнес Разумовский буднично, будто только что не рычал на меня. — Пока ты считаешься… кхм… — Он кашлянул. — Членам императорской фамилии можно пересекать границу.

Э-э… Какой фамилии?

Вопрос застрял в горле, под очередным суровым взглядом.

Ладно, потерплю. Похоже, наступает время ответов.

— Новость о замужестве держи при себе, — сказал Разумовский на прощание, когда мы вернулись на дачу. — Тебя освободят от дежурств, сейчас начнется подготовка к официальной церемонии. Вечером жду у себя. Тебя пропустят.

— Вечером? — переспросила я, чувствуя, как вдоль позвоночника ползет неприятный холодок.

— Тебя что-то удивляет… жена? — ехидно осведомился Разумовский, особенно выделяя последнее слово.

— Возмущает, — сказала я. — Вы же дали понять, что брак фиктивный.

— Когда это? — удивился он. — Не было такого.

Остаток дня я провела в окружении модельеров, мастеров и портных, привезенных в Кисловодск из Петербурга для того, чтобы сшить мне свадебный наряд. И это куда утомительнее, чем чтение молитвослова для императрицы! К тому же, мое мнение никого не интересовало. С меня снимали мерки и примеряли, примеряли, примеряли…

Хуже всего то, что это занятие позволяло мне размышлять о своем. И ничего хорошего в голову не лезло. Я думала о Саве и радовалась, что он далеко. Чем позже он узнает об этой дурацкой свадьбе, тем лучше. Думала о Разумовском и его выборе. Он запретил себя жалеть, но как иначе? Император сломал жизнь его матери, не смог или не пожелал защитить незаконнорожденного ребенка, а потом подчинил его себе и использовал.

Сила эспера — его слабое место. Ждет ли меня такая же судьба, если удастся выжить в грядущей схватке? Эсперов боятся. Сильных эсперов… боятся еще сильнее. Мою силу постараются связать нерушимыми клятвами.

Разумовский попал в ловушку. Уверена, он дал клятву добровольно. А потом произошло что-то страшное. По-настоящему надо бояться не эспера, а того, кого он защищает.

Думала я и о том, что Разумовский переоценивает мои способности. Всего один курс академии. Всего три года физической подготовки. Определенные успехи есть, но до парней, виртуозно владеющих оружием, мне далеко. Просто потому, что практики не хватает. Сава, Матвей, Мишка, Веня… Они все оттачивали мастерство около десяти лет.

Разумовский же уверен, что я смогу его победить. Допустим, он не живчик, мне не придется сносить ему голову холодным оружием. Но и менталист он сильный. Лучший. Я же знаю, год у него училась.

И что остается? Дар ведьмы? Да пока я проклятие произнесу, меня на капусту порубят простой саблей!

И никаких подсказок.

«Игры в поддавки не будет».

Спасибо! Это я и так поняла.

И не думать о том, что Разумовский намерен консумировать наш брак, я не могла. Вряд ли он мечтал овладеть мною. Но плевать на причины! Все равно тошно. И отказаться… как бы… не вариант.

А еще я не могла ничего рассказать Александру Ивановичу. Если признаться, что уже вышла замуж, то придется говорить и о том, что нужно держать в секрете. Угрызений совести я не испытывала. Он сам посоветовал довериться Разумовскому. И вывел меня из игры. Ничего конкретного, связанного с личем или живчиком, я не узнала, так что мои откровения Александру Ивановичу ничем не помогут.

Меня отпустили перед ужином. Я устала и проголодалась, но в столовую не пошла. Там Веня, и он, наверняка, спросит, где я пропадала весь день. Врать не хотелось.

Вечер… это когда? Ждать «отбоя»? Фрейлинам не рекомендовалось покидать комнату после определенного часа. Или, наоборот, не привлекать внимание охраны?

Я отослала горничную и достала мобильный телефон. При дворе пользоваться ими запрещено. Изобретение, к чьему появлению я имела прямое отношение, еще не вписалось в дворцовый этикет. Сигнал не блокировали, но использование телефона, особенно публичное, считалось моветоном. Я же не собиралась никому звонить. Хотела посмотреть фотографии.

Карамелька улеглась рядом, утешающе замурчала.

Вот Ванечка, рот до ушей, корчит забавную рожицу. Мишка на своем железном коне. Задумчивый Матвей. И оба брата вместе. И Сава… Сава… Сава…

Как мне хотелось набрать его номер! Не жаловаться, нет. Услышать его голос.

«Привет. Как дела? И у меня хорошо. Все закончится, и мы будем вместе. Не вешай нос, скоро увидимся».

Вряд ли на Сахалине есть вышки. А если и есть, то… «граница, закрытый гарнизон, военное положение». Сава не сможет ответить.

Я не заметила, как заплакала. Изображение вдруг стало расплываться, и я разозлилась.

«Давай, Яра, жалей себя! Думай о своем счастье, когда гибнут невинные дети! Если надо, значит, надо! Иди».

Я поцеловала Карамельку в нос.

— Хочешь остаться здесь? Или пойдем вместе со мной к Тоби, — предложила я.

Она лизнула щеку шершавым языком и не захотела опускать меня одну.

Разумовский и тут занимал несколько комнат: гостиная, спальня, кабинет. Тоби встретил нас с Карамелькой у двери, проводил к хозяину. Тот сидел за столом, заваленном бумагами.

— Пришла? — Разумовский едва взглянул на меня. — Иди, поешь. Ты не ужинала.

— Сергей Львович, вы за мной следите? — вздохнула я. — Аппетита нет.

— Поешь без аппетита, силы тебе понадобятся. Иди, Яра, иди. Не мешай. И Карамельку покорми, если надо. Вот же имечко для химеры…

Стол мне накрыли в гостиной. Я привычно проверила еду на наличие ядов и зелий. Кивнула Карамельке, мол, можно, ешь. Вяло поковыряла вилкой мясной рулет. Но все же взяла себя в руки и поела. Потом вернулась в кабинет.

— В спальню иди, — сказал Разумовский, не отрываясь от бумаг. — Часа три у тебя есть.

— Часа три? — переспросила я, чувствуя себя глупо.

— Сама уснешь или помочь?

Я не знала, что ответить. Это двусмысленный вопрос? Издевается он, что ли?

Разумовский отложил бумаги, подпер голову рукой, посмотрел на меня с каким-то несвойственным ему умилением.

— Даже спрашивать не буду, о чем ты сейчас думаешь. По глазам все