Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

с реестром подписей под лицензию. Под медной копейкой сохла последняя подпись, кривая, синяя, с отпечатком мозоли, рядом стояли имена Дарины Сокол, Степка, Кати Шум, Олексихи. Пять имен, пять деревень, пять медных копеек вместо сургуча. Лицензия травницы, подтвержденная вольницей, а не советом стаи. Я свернула листы в трубку, перевязала тесьмой, убрала в сундук под двойное дно. Печать спрятала в жестянку из-под мази, залитую воском, под старую разделочную доску в углу. Если придут с проверкой, пусть ищут. У них нет моего ножа и моих рук.

Я зажгла свечу, подвинула банку с настоем коры для Степка. Левый локоть у него заживал плохо, к вечеру поднялась краснота, и я решила сменить повязку. Сняла старый бинт, промыла рану отваром, наложила мазь с топленым жиром и золой, перебинтовала чистым холстом. Степко сидел на лавке, не моргая.

— Больно?

— Нет. — Он помолчал. — А меня правда оставят?

— Правда. Пока я здесь, ты здесь.

Стук в дверь раздался тяжелый, уверенный. Так стучал Глеб, когда приходил ко мне в траворезную шесть лет назад.

— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.

Он вошел и остановился у порога. Я почувствовала его запах раньше, чем увидела, хвою, холодное железо, чуть-чуть дыма. Под вязью на запястье шевельнулось что-то тяжелое, ровное, как будто кто-то положил мне на руку горячий камень. Я затянула последний узел на бинте Степка.

— Выйди, — сказала я мальчику. — Погуляй у крыльца.

Степко послушался, прижимая руку к груди. Дверь за ним закрылась. Мы остались одни.

— У тебя три дня, — сказала я, не поднимая глаз. — Я сказала вчера.

— Я знаю. — Он сделал шаг, остановился. — Я подал вызов Брону на суд стаи по пункту о подделке метки. Сегодня утром, при двух советниках.

Я медленно подняла голову. Он стоял у порога, не заходя дальше, руки опущены вдоль тела. На левом виске тонкая седая прядь, которой не было месяц назад, глаза красные, видно, что не спал.

— Зачем?

— Метку рисовали без моего разрешения. И я хочу, чтобы стая это узнала при свидетелях. Не за столом, не через слух. При Марьяне и при всех старейшинах.

Я молчала. Под вязью стало тяжело, глухо, как пульс.

— Это не вернет мне шесть лет.

— Знаю.

— И не отменит пир. И не отменит имя, которое ты назвал при стае.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он поднял на меня глаза. Я впервые увидела в них не альфу, не мужа, не хозяина дома. Уставшего мужчину, который не знал, как попросить прощения словами.

— Ты имеешь право знать правду при всех. Не через меня. Через суд.

Я отвернулась к столу, начала мыть ступку. Руки были в золе и жире, вода в тазу стала серой. Я слышала, как он дышит за моей спиной.

— Ступай, — сказала я. — У тебя три дня. Потом я уйду в Моховую.

— Лада.

Я не обернулась.

— Я не дам тебе уйти ночью. Я дам тебе уйти днем, при свете, с сундуком и с печатью. И с лицензией, которую подписали пять деревень.

Он сделал шаг назад, потом еще один. Дверь открылась и закрылась тихо, без стука. На столе рядом с моей ступкой лежал свернутый лист. Я развернула. Вызов Брону на суд стаи, заверенный печатью альфы, с двумя подписями советников. Число. Имя Марьяны как свидетельницы. Его почерк внизу, мелкий, твердый.

Я положила лист в сундук, поверх реестра. Ступка остывала в тазу. Вода пахла золой и полынью. Под вязью впервые за шесть лет что-то шевельнулось, сухо, коротко, как чужой пульс под моей кожей.

* * *

Катя Шум пришла ко мне на рассвете, когда я только растопила печь. Стояла за порогом, плечом к косяку, левая рука прижата к груди, в правой узелок с грязной тряпкой. От тряпки тянуло железом и старой кровью. Лицо серое, под глазами синева, но глаза живые, волчьи.

— Пустишь?

Я отступила. Катя вошла, села на лавку у стены, не раздеваясь. Узелок положила рядом. Я заперла дверь на засов, потом подошла, развернула тряпку. Под ней лежала мужская детская рубашка, пропитанная кровью. Внутри, запутавшись в рукаве, кованый ключ с тремя зубцами, на кольце оберег из конского волоса.

— Это от мужа, — сказала Катя, глядя в пол. — Он сломал мне плечо вчера. Я ушла. Успела взять только это и сына.

— Сын где?

— У Олексихи. Спрятала с утра. Он думает, что я у Дарины за мазью.

Я опустилась на корточки перед ней, осторожно взяла за здоровую руку, повернула к свету. Пальцы холодные, дрожат. Под вязью стало тяжело, как будто там отозвалась чужая женская боль.

— Рубашку оставь мне, вымою и верну. Ключ отдам, когда поправишься. Сейчас сделаю тугую повязку, чтобы плечо не ходило. Потом поешь, потом ляжешь. Лежать будешь у меня на лавке, за занавеской. Олексиха знает, что ты у меня. Никита Рой знает. Больше никто.

— А твой муж?

— У меня нет мужа. Я в разводе.

Она посмотрела на меня впервые прямо. В глазах стояло усталое узнавание.

— Ты первая волчица, которая не спрашивает, за что он тебя.

— Я спрашиваю. У твоего мужа. Когда он придет.

— Не придет. Он не знает, где я.

— Узнает. Через Олексиху, через Дарину, через Никиту. Когда придет, я буду здесь.

Я повязала ей плечо, перебинтовала крепко, затянула узел. Она стиснула зубы, но не закричала. Я подвинула к лавке низкий стул, села рядом, положила руку ей на здоровую ладонь. Она не отняла.

* * *

Через полчаса пришла Марта. Увидела Катю, кивнула мне, молча поставила на стол чугунок с кашей, крынку молока, краюху хлеба. Сама села в углу, начала перебирать сушеные корни. Катя спала. За стеной Степко тихо стучал ножом, разделывал кролика, которого я купила у Зины из Моховой в обмен на мазь от кашля.

К полудню пришел Никита Рой. Стучал дважды, негромко, как свой. Я открыла, впустила. Увидел Катю, остановился. Потом посмотрел на меня, на ее повязку, на ключ на столе.

— Она твоя пациентка?

— Моя.

— Ее муж Тарас Шум из Каменной балки. Он приходил ко мне вчера, спрашивал, как развести жену без шума.

— И что ты ему сказал?

— Что развод по одному заявлению мужа невозможен, если жена против. Что нужно или обоюдное согласие, или решение вольницы. Он ушел, сказал, что подумает.

Я посмотрела на спящую Катю.

— Он придет за ней. С двумя братьями, скорее всего.

— Я пришлю к тебе Зину. Она живет через три дома. Если что, выбьет ему зуб быстрее, чем он войдет.

— Не надо. У меня другое. Я вызову его в