Сгорая от любви - Рокиа

Он удивленно выгибает бровь: — Спрашивай.

— Что вы имели в виду, когда там, в кабинете, сказали, будто в день казни Лавинии потеряли контроль над собственной рукой?

Эдуард слегка склоняет голову набок, скрупулезно изучая выражение моего лица, после чего медленно опирается поясницей о край стола. — Надо же. Это первый раз, когда ты сама задаешь мне вопрос или проявляешь хоть какой-то искренний интерес к тому, что связано со мной.

Он медленно, методично закатывает правый рукав своей королевской рубашки до самого локтя. — Я имел в виду именно это.

Я с трудом подавляю вздох: обширный, уродливый пласт багровой, грубо обугленной кожи кольцом обвивает его руку от локтевого сустава и выше.

Ясмин

Лоффи медленно ведет указательным пальчиком по строчкам, читая вслух и старательно подчеркивая карандашом ключевые слова. Кажется, это параграф по истории или естествознанию. В какой-то момент он поднимает на меня свои круглые глаза: — Правильно ведь, сестренка?

Я машинально киваю, и он тут же возвращается к чтению, хотя я понятия не имею, что там правильно, а что нет. Я поджимаю ноги под себя на стуле и делаю глубокий вдох. В моей голове, точно заезженная пластинка, без остановки крутятся чужие, не принадлежащие мне образы и совершенно чуждые эмоции. Я определенно схожу с ума. Возможно… возможно, это просто последствия того жуткого подвального холода и гипотермии. Да, точно. Должно быть, всё дело в этом.

— Это была чистой воды провокация, черт возьми! Ничего подобного раньше не случалось! До чего мы докатились? У нас ведь был договор о взаимном уважении, и теперь посмотрите на нас! — Ханс с размаху сдергивает с плеч тяжелое зимнее пальто и буквально рушится на диван, его зычный, громоподобный голос заполняет весь дом. — Нас просто растоптали их армией, как каких-то бесправных холопов! — взрывается он.

Мари входит в гостиную следом за ним, держа в охапке кучу скомканных, разорванных бумажных листов. — И что ты предлагаешь нам делать, Ханс? Объявить официальную войну одному из самых могущественных королевств на планете? — она тяжело вздыхает и свободной рукой стягивает с шеи шерстяной шарф.

Муж яростно качает головой: — Ну уж точно не сидеть молча, глядя, как они творят всё, что им вздумается! Это нас ни к чему хорошему не приведет. Ты видела, что они устроили на рынке? Эти гвардейцы налетели на нас так, словно мы — банда беглых убийц! Они разнесли в щепки весь прилавок Гиббсона только за то, что он отказался отойти в сторону по их первому щелчку!

Я мягко глажу Лоффи по спине, склоняясь к его уху: — Давай закончим с уроками чуть позже, ладно? Хочешь собрать тот большой пазл у себя в комнате? — шепчу я.

Мальчику не нужно повторять дважды. Он с готовностью захлопывает учебник, спрыгивает со стула и, победно вскинув правую руку вверх, с криком: «Макси-турбо!» скрывается в коридоре. Слава богу, он не задает лишних вопросов о том, что происходит вокруг. Я бы всё равно не нашлась, как объяснить ребенку весь этот кошмар.

Я поднимаюсь и выхожу к Хансу и Мари в гостиную, опускаясь в кресло напротив журнального столика. На их лицах застыла та же горькая, давящая обида, которую я видела у каждого соседа по пути домой, и от этого мне становится по-настоящему жутко. Я чувствую себя последней тварью, ведь я не могу быть честной даже с теми людьми, которые приняли меня в свою семью как родную.

— Ясмин, у тебя всё в порядке? Я писала тебе сообщения, но ты так и не ответила, — Мари садится рядом с мужем, сбрасывая на столик ворох разорванных бумаг.

— Я… — я испуганно каменею. Я ведь пряталась в подвале исключительно потому, что являюсь прямой причиной этой облавы. — Я просто… — Я судорожно сглатываю, не в силах с ходу сочинить очередную ложь. — А что это такое? — я тянусь рукой к столу и поднимаю один из обрывков.

Я глубоко презираю себя за ложь, особенно когда приходится врать тем, кто мне дороже всех на свете. Но в последнее время я только и делаю, что ухожу от ответов, громоздя одну чудовищную ложь на другую.

Ханс недовольно кривит губы: — Это остатки тех мерзких плакатов, которыми эти ублюдки заклеили весь наш район. Мы ходим и срываем их. Нам чужды их святые войны и охота на ведьм. Через несколько минут Олсены выйдут в прямой эфир, посмотрим, что они решат предпринять в ответ на это хамство.

Он берет пульт и начинает раздраженно щелкать каналами на телевизоре.

Мари согласно кивает: — Мы обязаны сохранить мир любой ценой. Королевство Америка пытается заразить нас тем же параноидальным страхом, в котором живут их собственные граждане, Ханс. Они хотят внушить нам, будто мы в смертельной опасности и только их фанатичные ценности способны нас спасти. Они наводнили наши улицы этими омерзительными листовками, надеясь отравить наши умы страхом. — Она устало качает головой и поднимается на ноги. — Горячий чай поможет мне хоть немного успокоить нервы. Ясмин, тебе налить?

Я молча киваю. Она уходит на кухню, а Ханс продолжает что-то сердито бормотать под нос, с силой вдавливая кнопки на пульте. Я аккуратно придвигаю к себе несколько клочков разорванных агиток, пытаясь составить их вместе, и перед моими глазами вырисовываются крупные буквы, выведенные кроваво-красной краской:

«Его тело принадлежит преисподней, монстр, восставший из пепла ради того, чтобы истребить нас всех».

Я беру другой кусок с обугленным краем, переворачиваю его, и слова складываются в новое, пугающее предложение:

«Он обманывает и подчиняет себе, прячась за человеческим обликом, но его дух осквернен величайшим проклятием».

Так вот, значит, на кого они охотятся с таким остервенением? Остальные фрагменты текста безнадежно уничтожены, мне удается разобрать лишь одну короткую строчку в самом низу:

«Вечный враг нации: Зло».

А прямо над текстом, на уцелевшей половине листа, красуется детальный карандашный набросок мужского лица.

Я резко хмурюсь. Мое сердце пропускает удар. Почему этот портрет кажется мне до боли, до безумия знакомым? Этот характерный излом бровей, застывший в вечно хмуром, суровом выражении; этот разрез больших глаз и четко очерченные, резкие скулы…

Я сильнее сжимаю бумагу пальцами и зажмуриваюсь, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.

— Держи, милая, — Мари аккуратно ставит передо мной чашку с дымящимся чаем и садится обратно на диван. — Не забивай себе голову этой грязной пропагандой, выбрось в мусор.

— Началось! Включают трансляцию конференции, — громко объявляет Ханс, прибавляя звук на телевизоре.

Они оба мгновенно приковывают взгляды к экрану. Я медленно подношу чашку