Имя им - свобода - Катерина Дэй
«Он ждёт, что я покажу страх, — подумала Мира, и в этой мысли не было паники, только холодная ясность. — Он хочет увидеть, как я сломаюсь под этим взглядом. Но я не сломаюсь».
Мира снова повела взглядом по ложам, не останавливаясь ни на ком, скользя легко и отстранённо, как и положено королеве, которая никого не собирается награждать вниманием. Но краем глаза она зацепила то, чего вовсе не искала.
Марселина и Селестина смотрели на её ложу.
Нет. Не на её ложу. На Энджила.
Обе — с разных ярусов, с одинаковым выражением, будто отрепетированным годами привычки. Они поедали его взглядом медленно, привычно, не скрываясь, как едят то, что давно записано в счёт. Взгляд Марселины лежал на нём сверху вниз, тяжёлый и властный, как ладонь, прижатая к плечу: «Ты моё. Забыл?» Взгляд Селестины был другим — голодным, любопытным, расчётливым: «Скоро ты будешь моим».
«Вот же… Ну погодите», — выругалась про себя Мира.
Гнев вспыхнул в ней быстро и горячо, а потом, по-настоящему, разгорелся не от злости даже, а от омерзения. Они смотрели на живого человека так, словно он был вещью с ценником, которую можно примерить, покрутить и забрать, если цена устроит. И в их взглядах не было ни капли стыда, а только привычка. Привычка, которую им никто ни разу не испортил.
Мира подняла лениво, по-хозяйски руку, как подают знак не человеку, а воздуху, и дотронулась до волос Энджила. Пальцы её легли на золотую прядь у его виска, и она медленно, не отрывая глаз от арены, накрутила прядь на палец. Один оборот. Второй. Просто, буднично, будто ей вдруг захотелось поправить причёску своего спутника и ничего больше.
Голос арены не смолкал, шёпот под ложами шуршал, как сухая листва на ветру, а в её маленьком круге света вдруг сделалось тихо. Энджил поднял на неё взгляд. Спокойный, серый, из-под ресниц и на миг в этом взгляде мелькнуло что-то, чему он не позволял жить на поверхности: вопрос, который он не имел права задать, и согласие, которое он дал раньше, чем она попросила.
Мира наклонилась к нему. Медленно, плавно, как склоняются к чаше с вином, чтобы ощутить аромат, прежде чем сделать глоток. Распущенные волосы сорвались с её плеч и упали тяжёлым, золотым, непроницаемым занавесом, скрыв от тысяч глаз и её лицо, и его.
«Пусть смотрят, — думала она, чувствуя его дыхание на своей щеке. — Пусть завидуют. Пусть обе пожирают глазами и лопаются от злости. Он не вещь. Он — мой». И это «мой» звучало не как собственность, а как щит.
За золотой завесой волос, что скрывала их, она прошептала:
— Зарины в ложе Варанга нет.
— Знаю, — так же тихо ответил Энджил. — Он оставил Зарину на третий день. Как главный козырь.
У Миры на секунду сбилось дыхание. Хорошо, что под занавесом волос никто не видит, как дрогнули её губы. Она медленно отстранилась, выпрямилась, откинула волосы с плеч одним отработанным движением, будто сбрасывала с себя чужую тень. И пальцем, неторопливо обвела губы. Будто только что целовала своего раба. Будто ей было всё равно, кто это видит. Она имела на это право.
По ложам пробежал тонкий, злорадный, завистливый шёпот: «Эстара… вы видели?.. Эстара и её новый раб…»
Мира изогнула бровь, будто услышала не сплетню, а что-то до нелепости смешное. Тэрвин, стоявший чуть поодаль, едва заметно кивнул ей: «Так и надо». Энджил снова принял прежнюю позу: колени на ковре, спина прямая, руки на коленях. Только в его взгляде теперь было что-то новое не покорность, а готовность. Готовность стоять рядом, даже если весь мир решит, что он всего лишь тень своей госпожи.
Мира снова взглянула на ложи королевским, ленивым, равнодушным взглядом, будто всё это великолепие и напряжение были не более чем скучным узором на ткани. И вдруг увидела Раэна Бэрваля.
Он сидел в ложе среди строгих людей и строгих знамён, где даже дыхание, казалось, звучало тише, чем в остальных частях арены. И он выделялся не блеском, не позой, не показной роскошью, а тем, что не смотрел на арену. Он смотрел на неё. Прямо. Открыто. Так смотрят только те, кому нечего прикрыть, кому не нужно прятать ни страха, ни интереса, ни правды.
В этом взгляде не было ни жадности, ни привычки, ни расчёта — ничего из того, к чему она уже успела привыкнуть за этот день. Только что‑то очень похожее на вопрос: «Вы ли та Мираэлла из оранжереи?»
Мира почувствовала, как сами собой расходятся губы, она хотела ему улыбнуться. И сдержалась. Кто-то увидит эту улыбку и донесёт её туда, куда не должно дойти. В этом мире даже взгляд мог стать оружием, а улыбка — признанием.
Она ответила Раэну взглядом ровным, нейтральным, госпожа‑смотрит‑на‑господина, без намёка на близость, но и без высокомерия. Достаточно, чтобы не оскорбить, и слишком мало, чтобы обнадежить. А потом перевела глаза на песок, на жёлтый круг, который сейчас казался не просто ареной, а ловушкой, зеркалом, судом.
А Раэн Берваль всё смотрел на неё. И он не был тем, кто отвёл бы взгляд первым. В его неподвижности чувствовалась спокойная твёрдость, будто он знал: рано или поздно она снова посмотрит. И тогда можно будет сказать всё без слов.
И тут на арену вышел тот, кто объявлял начало состязаний.
Это был высокий мужчина в алом плаще, расшитом золотыми нитями, с тяжёлым жезлом в руке — символом права открывать бои. Его фигура казалась почти театральной, нарочито величественной, но в этом и был смысл: он должен был стать голосом города, голосом толпы, голосом самой Веларии.
Толпа загудела, все взгляды устремились вниз, к песку, где он остановился в центре круга и поднял жезл. Шум стал нарастать, как волна, накатывающая на берег, пока не превратился в единый, оглушительный рёв.
Тогда служитель арены вскинул руку, и тишина упала на трибуны, как тяжёлый занавес. Даже самые шумные зрители замерли, чувствуя, что сейчас прозвучат слова, которые станут началом