Свобода без корсета - Людмила Вовченко

умеет держать инструмент и, скорее всего, не роняет пуговицы.

Софи фыркнула.

Элоиза улыбнулась в вышивку.

Жанна обиделась ровно на три секунды, потом вдруг мечтательно произнесла:

— Всё равно красивые.

Камилла хлопнула в ладони.

— Всё. Обсуждение рук месье де Бомона окончено. У нас платье, заказ, аванс и вероятность социального самоубийства.

— Как драматично, — сказала Маргарита. — Запиши это в рекламный буклет.

К одиннадцати ателье было готово так, словно ожидало инспекцию королевской семьи, пожарную проверку и внезапное пришествие модной революции одновременно.

Большой стол в салоне освободили полностью. Поверх разложили чистое полотно, слегка пахнущее лавандой. На нём лежали черновые эскизы платья Адель: тонкие линии, не до конца прорисованные, но уже живые. Рядом — вчерашние образцы: дымчато-лиловый шёлк, батист, серебристая нить, кусочки кружева.

У зеркала стоял манекен, на котором Софи наколола первый грубый макет основы из недорогой ткани. Он выглядел нелепо, как все настоящие начала: швы наметаны крупно, линия плеча ещё спорила с талией, подол был неровным. Но в нём уже угадывалось движение. Не пышность. Не мёртвая торжественность. Именно движение.

Маргарита подошла к нему, чуть поправила левую сторону.

— Здесь мягче.

Софи тут же отметила мелом.

— Если сделать мягче, может провиснуть.

— Не если верхний слой возьмёт часть веса.

— Тогда нужна ткань легче.

— Для этого и ждём месье де Бомона.

Камилла подняла глаза от блокнота.

— Ты слишком спокойно произносишь эту фразу.

— Хочешь, чтобы я произносила её с барабанной дробью?

— Я хочу, чтобы ты помнила, что он сын одной из самых влиятельных женщин в Париже.

— Поверь, после вчерашней записки я помню, что он сын именно этой женщины.

— И?

— И сочувствую ему.

Колокольчик над дверью прозвенел.

На этот раз звук не был мягким.

Он стал точкой.

Все одновременно замерли.

Жанна выпрямилась у подноса с чашками. Софи убрала ножницы. Элоиза подняла вышивку, будто это могло защитить её от светского визита. Камилла приняла лицо управительницы, которой не страшны ни кредиторы, ни аристократы, но чуть-чуть страшна хозяйка в хорошем настроении.

Маргарита повернулась к двери.

Александр де Бомон вошёл один.

И снова это оказалось почти нечестно.

Сегодня на нём был тёмный костюм цвета мокрого асфальта, строгий и безупречно скроенный. Утренний дождь оставил несколько мелких капель на широких плечах и на полях шляпы. Тёмные волосы были слегка влажными у висков. В руке он держал длинный плоский футляр для образцов, обтянутый чёрной кожей. За ним вошёл лакей с двумя аккуратными коробками.

Вместе с Александром в салон проник запах улицы: мокрый камень, свежий ветер, кожа перчаток, лёгкий табак и тот самый сухой древесный аромат, который Маргарита уже успела запомнить.

Непростительно быстро.

Он снял шляпу.

Поклонился.

— Доброе утро, мадемуазель Лакруа.

Голос низкий, ровный.

В комнате, где пять женщин уже сутки обсуждали его руки, этот голос прозвучал особенно коварно.

Жанна опустила глаза так резко, что едва не уронила чашку.

Камилла кашлянула.

Маргарита внутренне пообещала позже провести с коллективом воспитательную беседу о профессионализме при виде привлекательных мужчин. Хотя сама в этот момент смотрела на Александра чуть дольше, чем было необходимо для приличия.

Совсем чуть-чуть.

— Доброе утро, месье де Бомон.

Его взгляд скользнул по ней.

Не нагло.

Не оценивающе.

Но внимательно.

Он заметил брошь у горла. Более слабую шнуровку корсета. Тёмно-серый оттенок платья. Волосы, убранные иначе. И, кажется, то, что сегодня она чувствовала себя увереннее.

Проклятый мужчина.

Слишком многое видел.

— Моя мать задержится, — сказал он.

— Она написала.

— И попросила не принимать решений до её приезда?

Маргарита улыбнулась.

— Вы хорошо знаете почерк своей матери.

— Я хорошо знаю мать.

— Это опаснее.

Он посмотрел на неё чуть дольше.

— Иногда.

Камилла шагнула вперёд, спасая остатки делового настроения.

— Месье де Бомон, образцы можно положить сюда.

Лакей поставил коробки на стол. Александр открыл кожаный футляр сам.

И вот тогда салон изменился.

На стол легли ткани.

Не те, что приносили обычные поставщики.

Не лавочная добротность.

И не привычная роскошь, рассчитанная на глаз, но часто жестокая к телу.

Это были экспериментальные образцы: тонкие, сложные, разные по плотности и характеру. Один шёлк переливался между лиловым и серым, как небо перед дождём. Другой был почти серебристым, но без холодной мертвенности. Третий — мягкий, с едва заметной фактурой, будто в нём спрятали дыхание шерсти. Четвёртый, полупрозрачный, ложился на ладонь не тканью, а дымкой.

Маргарита молча протянула руку к первому образцу.

Пальцы коснулись шёлка.

И она забыла о светских манёврах.

Ткань была великолепна.

Прохладная сначала, но быстро принимала тепло кожи. Очень тонкая, но не хрупкая. В ней чувствовалась сила переплетения — не грубая, а гибкая. Она не сопротивлялась движению пальцев, не ломалась складкой, не висела бесформенно. Она текла.

— Где это сделано? — спросила Маргарита, не поднимая глаз.

Александр подошёл ближе.

— Лионская партия, доработанная у нас на складе. Другой режим обработки после окрашивания. Меньше жёсткости, больше подвижности.

— Краситель?

— Анилиновая основа, но закрепление мягче. Цвет может немного меняться при разном освещении.

Маргарита подняла ткань к окну.

В утреннем свете лилово-серый стал почти серебряным. В тени — глубже, мягче, загадочнее.

Для Адель.

Идеально.

— Вот эта, — сказала она.

— Сразу? — спросил Александр.

— Сразу.

— Вы даже не посмотрели остальные.

— Посмотрю. Но эту уже выбрала.

— Почему?

Маргарита повернула образец так, чтобы свет прошёл по поверхности.

— Потому что она ведёт себя как Адель.

Александр молчал.

Она пояснила:

— На первый взгляд тихая. Если смотреть невнимательно — почти бледная. Но стоит дать ей свет и движение, и она раскрывается. Не кричит. Не спорит. Просто заставляет смотреть ещё раз.

Камилла, стоявшая рядом, вдруг очень медленно улыбнулась.

Софи уже тянулась к ткани, явно мечтая проверить срез.

Александр смотрел на Маргариту.

И в его чёрных глазах появилось то самое выражение, от которого у неё опять стало неуютно. Словно он видел не только её профессиональный выбор, но и то, как именно она думает.

— Вы всегда описываете ткань как человека? — спросил он.

— Только хорошую.

— А плохую?

— Как родственника, пришедшего за деньгами.

Жанна поперхнулась воздухом.

Камилла резко отвернулась к окну.

Александр чуть склонил голову.

— У вас богатый опыт плохих тканей или родственников?

— Последние дни расширили кругозор.

— Месье Жюль Лакруа?

Маргарита подняла взгляд.

Вот теперь атмосфера изменилась.

Лёгкая шутливая ткань разговора натянулась.