Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Раэн, — сказала Мира, и имя сорвалось раньше титулов, — я приехала бы к вам, если бы могла. После боёв. Я обещала увидеть вьюнок.
Лицо его дрогнуло, и Мира увидела: от имени, произнесённого без «господин», что-то в нём оттаяло. На секунду он коснулся рукава, будто хотел убедиться, что всё на месте, но жест вышел неловким, почти мальчишеским.
— Вьюнок набрал цвет, — сказал он. — Бутоны плотные, тёмные. Раскроются через два дня, он ждёт, пока жара спадёт.
Два дня. Мира посчитала безошибочно, и от результата счёта по спине прошла холодная волна: через два дня — третий, решающий. День, когда Зарг должен пасть. День, когда в ложе Варанга встанет Зарина. День, когда мир, который она держала на прямых плечах и трёх вдохах, должен треснуть по её замыслу.
И в этот самый день зацветёт вьюнок.
«Что-то живое начнётся там, где кончится спектакль, — подумала она. — Пусть это будет знак. Не от богов, а от упрямого растения, которое лезло через камень».
— Я приду, — сказала она. — Дайте мне знать, когда он раскроется.
Раэн кивнул, а потом, будто вспомнив о чём-то, что не входило ни в один его список, шагнул к столику и протянул ей небольшой льняной мешочек, аккуратно завязанный тонкой бечёвкой.
— А это… уже не по делу, — добавил он, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на неуверенность. — Семена. Для вашего сада. Лунный жасмин не подойдёт, ему нужна полная темнота, чтобы раскрыться. Но я взял вьюнок, тот самый лиловый, и ещё несколько растений, которые цепляются за камни и растут там, где другим не хватает земли. Они неприхотливы, но… красивые.
Мира смотрела на мешочек, будто он мог рассыпаться от одного неверного движения. Потом медленно взяла его, ощутив под пальцами грубую ткань и твёрдые зёрна внутри. И в этот момент что-то в ней изменилось — не резко, не театрально, а тихо, как распускается бутон, когда никто не смотрит. Её лицо стало мягче, глаза засветились не восторгом, а тихой, тёплой радостью, которая не нуждалась в громких словах.
Раэн заметил эту перемену. Его взгляд скользнул по её лицу, по тому, как она прижимает мешочек к груди, словно оберег, и в его глазах мелькнуло удивление: не насмешливое, а искреннее, будто он увидел то, чего не ожидал увидеть. Холодность, которую он принёс с собой, начала таять, как иней под первыми лучами.
— Вы… правда хотите их вырастить? — спросил он, и теперь в его голосе не было ни скепсиса, ни снисхождения, а только простое любопытство.
— Правда, — улыбнулась Мира, и улыбка вышла не высокомерной, не победной, а живой. — Я хочу, чтобы в моём саду росли те, кто умеет держаться за трещины в камне. Те, кто не сдаётся.
Раэн кивнул, будто эти слова что-то для него значили.
— Тогда они приживутся, — тихо сказал он. — У них будет хорошая хозяйка.
Пауза повисла между ними, но уже не колючая, а тёплая, как воздух в оранжерее.
— Завтра на арене вы будете другой, — вдруг произнёс Раэн, чуть склонив голову. — Не такой, как сейчас.
Мира подняла на него глаза, и в её взгляде не было обиды, а только спокойная уверенность.
— Я буду той, кем должна быть, — ответила она твёрдо. — На арене я — госпожа Эстара, хозяйка дома, которая знает, что делает. Но это не значит, что я перестану видеть цветы. Сила не в том, чтобы не замечать красоту, а в том, чтобы защищать её.
Раэн смотрел на неё долго, будто пытался запомнить этот момент: её голос, её взгляд, эту странную смесь твёрдости и нежности, которая не укладывалась в привычные представления о власти. Потом едва заметно улыбнулся так, будто что-то внутри него наконец встало на место.
— Вы удивительная женщина, Мира, — сказал он просто, назвав её по имени без титула. — И, думаю, дом Эстара в надёжных руках.
Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, потому что в этот миг она вдруг поняла простую и важную вещь: Раэн не просто закрыл вопрос с поставками и не просто подарил семена. Он выбрал сторону. Не сторону Варанга, не сторону тех, кто хотел видеть дом Эстара слабым, — её сторону. Он стал её союзником: не из страха, не из выгоды, а потому что увидел в ней что-то, что заставило его поверить в неё. И именно поэтому она сделала то, чего делать было нельзя. И нельзя было — тем более.
Мира шагнула к нему ближе, чем требовали приличия, и заговорила тихо, вполголоса, так, чтобы слова упали только к нему:
— Раэн. Просто запомните: что бы вы ни увидели в эти два дня — это игра госпожи. Так надо. И что бы ни произошло, держитесь в стороне, пока игры не кончатся.
— Вы меня пугаете этими словами, Мира, — его голос снизился сам собой.
— Не хочу, чтобы вас коснулось то, что потом произойдёт.
— Вы говорите загадками.
— Я не могу говорить иначе. Просто примите это. А когда закончится арена, мы встретимся там, где нам никто не помешает.
— В оранжерее, — тихо сказал он.
— Да. В оранжерее, — так же тихо ответила Мира.
Он чуть склонил голову, принимая эти слова, и уже собирался уйти, но остановился у двери, будто вспомнил что-то ещё.
— Если что-то пойдёт не так, — тихо произнёс он, не оборачиваясь, — дайте знак. Я помогу вам.
Когда дверь за ним закрылась, Мира постояла, вдыхая эту тишину, будто хотела удержать в себе каждое слово. Потом резко выпрямилась, сбрасывая оцепенение, и вышла из залы. В просторном холле с колоннами она и увидела Зарга и Энджила. Мужчины тут же обернули к ней головы, а Тэрвин быстрым шагом входил в холл.
— Отлично... вы-то мне все трое и нужны, — сказала Мира.
Как только все собрались в кабинете при закрытых дверях, она передала им разговор с господином Раэном Бэрвалем слово в слово.
— Итак, — сказала она, поворачиваясь к Тэрвину и Энджилу, — я ошибаюсь, или Раэн только что объявил войну собственному отцу?
— Хуже, госпожа, — сказал Энджил. — В этом визите столкнулись три вещи. Первая: его отец знал о перенаправленных