Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

Вместо слов — взгляд Найры, короткий, оценивающий, и снова шепот двух других, еле слышное:

— …если она дрогнет…

— …иначе нельзя…

Я опустила глаза. Понимала, о чем речь. Но не знала — бояться ли, защищаться ли, говорить ли хоть что-то. В груди гудело то самое чувство, которое я пыталась душить с начала пира: я здесь в делегации, но я одна.

Я сидела так долго, что плечи начали неметь от напряжения. Музыка в замке стихла окончательно. Праздник — там. Здесь — ожидание.

И только когда я позволила себе первый осторожный вдох облегчения, дверь тихо скользнула в сторону.

Она приоткрылась так осторожно, будто кто-то боялся потревожить воздух. В проеме показалась служанка — та самая, что у стола не задержала на нас ни взгляда, ни эмоции. Теперь она смотрела только вниз, и в этом было слишком много правильной покорности, чтобы поверить.

— Простите, — произнесла она тихо, — я… должна передать.

Она протянула свернутую ленту — не письмо, не знак власти, просто узкий чёрный шёлк. Старшая обернулась на долю секунды, и служанка сразу опустилась в реверансе — слишком низком для простой вестницы. Это выдало её раньше, чем шёлк.

— Ты знаешь, куда, — сказала Старшая, не распечатывая послания. — Иди.

В комнате стало теснее, хотя никто не двинулся.

Я поднялась медленно, будто тело принадлежало кому-то другому.

— Сегодня? — мой голос прозвучал слишком ровно, чтобы быть моим.

— Сейчас, — ответила Старшая. — Чем быстрее, тем чище.

Найра поднялась со своей койки, шагнула ближе — не ко мне, а так, чтобы закрыть путь назад. Не угроза. Просто факт.

— Ты помнишь, что должна, — сказала она негромко. — Остальное неважно.

Я кивнула. Не из покорности. Из неизбежности.

Ещё одна ведьма — самая молодая из нас — провела ладонью по столу, будто сметала с него невидимую пыль. Звук шелка по дереву был странно громким. Она не смотрела на меня, но в её жесте читалось: если ты упадёшь — нас похоронят вместе с тобой.

Я понимала.

Отступать было некуда.

— Пусть она покажет путь, — Старшая кивнула на служанку.

Та вздрогнула, будто ждала другого приказа, но послушно вышла в коридор, не поднимая глаз. Я последовала за ней.

Дверь за моей спиной закрылась мягко, почти беззвучно — но щелчок в груди прозвучал так, будто заперли не комнату, а меня.

Мы шли по ночному коридору. Служанка ступала быстро, но неслышно, как тень, которая знает каждый камень. Я же чувствовала каждый шаг — будто пол отвечал ударом, пробивая через подошву до сердца.

Замок спал, но дышал.

Факелы потрескивали.

Коридоры сужались в темноту.

Мы свернули в боковой проход, поднялись на узкую лестницу, где стены сходились так близко, что казалось — можно обжечь плечо о камень.

Служанка свернула из коридора в узкий проход, и я пошла за ней. Мы ушли от парадных залов по той дорожке, что используют слуги. Запаха масел и воска здесь не было, только сырость камня и тьма.

Она остановилась у неприметной дверцы в тени каминной ниши — простая деревянная створка без гербов. Служанка потянулась к железному кольцу, но прежде чем коснуться его, бросила на меня короткий, бесстрастный взгляд: готова ли.

Я кивнула.

Она отступила, ныряя в тень и оставляя меня у двери одну. За ней — умывальня предводителя: сюда носят воду через служебный ход, по нему не ходят гости, и потому он идеален для тех, кто хочет остаться незамеченным.

Дерево под ладонью было тёплым от слабого света, что просачивался из щели. Внутри пахло смолой и чистой тканью — запах его мира. Кинжал под плащом отозвался холодом в пальцах.

Дверь умывальни тихо скрипнула, и я скользнула внутрь. Камень дышал влажным теплом, на стенах мерцал отсвет от лампы, вода в медной чаше была неподвижной, как взгляд, который учат не поднимать. Запах мыла и смолы ударил в память так резко, будто я вошла не в комнату, а в прошлое.

За следующей дверью — голоса. Глухо, через дерево, но узнаваемо: ровный мужской и другой, ниже, с привычной сухостью советника.

— Твёрдость — не в показной жестокости, — сказал первый. Его голос я узнала раньше, чем сердце успело ударить. — Мы договорились о мире, значит, за него отвечаем. Даже если зал шепчет обратное.

Советник ответил, аккуратно подбирая слова, как будто складывал их в ровную стопку:

— Мир требует примеров, мой господин. Ведьмы… разносят слухи. Народ ждёт жёсткости. Хотя бы показной.

Пауза. Я слышала, как она тянется — длинной ниткой между двух мужчин.

— Показная жестокость научила нас войне, — сказал он. — Мне её мало.

Слова ударили не в сердце — в руки. Кинжал в пальцах снова стал холодным, но внутри впервые за ночь потеплело. Если бы я могла верить… Если бы можно было верить.

Советник придвинулся ближе; скрипнул стул.

— Тогда, в академии… — начал он осторожно. — Слухи о ведьме всё ещё ходят. Совет настаивает: вам надо публично сказать, что…

— Я не буду говорить о мёртвых, — оборвал Кайрен тихо. — Ни для оправданий, ни для казни. Запиши: расследование того пожара закрыто. Имена не озвучивать. Никаких «примеров». Я не стану превращать чью-то смерть в урок для толпы.

Я не дышала.

Он не оправдывался. Он не собирался бросать ведьмам кость — ни вину, ни память. Он ставил между прошлым и залом стену — и делал это своим именем.

Я отступила от двери на ширину ладони. Если он не жаждет крови… если он закрывает ту ночь… возможно, всё ещё можно остановить. Я расскажу ведьмам. Скажу, что он не монстр. Что убийство — ошибка. Что мир нужен не на словах — он его держит.

Шаги.

Ручка повернулась со стороны кабинета. Дверь в умывальню пошла на меня. Я рванулась в нишу между каменной колонной и широким полотенцем, спряталась за край приоткрытой створки. Воздух стал узким, как лезвие.

Они вошли вдвоем. Советник — первым, с бумагами в руке, взгляд на столе, а не на углах. Кайрен — за ним. Он остановился на пороге — едва, на миг. Будто кожа помнила, что здесь бывает тишина, которую нельзя тревожить.

— Утром всё равно придётся говорить о ведьмах, — напомнил советник, ставя бумаги на каменную полку. — Люди ждут слов.

— Утром я скажу о мире, — ответил он. — Не о страхе.

Советник кивнул, будто этого было достаточно для протокола. Потом повернулся к нему — плечом, полупрофилем, заслонив мне дорогу к двери. Я чувствовала его