Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

— И всё же, — добавил советник, понижая голос, — если всплывут слухи… о той истории… вы уверены, что молчание — лучшая защита?

— Уверен, — заверил Кайрен. — Виновных там было меньше, чем вы думаете. И не из тех, кого удобно казнить словом.

Он отвел взгляд — в сторону советника, не в мою нишу. И этого мгновения хватило. Я скользнула вдоль стены, как тень, и прошла к служебной двери, едва касаясь пола. Ручка холодно ударила в ладонь. Дерево жалобно шевельнулось — и я была снаружи.

Когда служебная створка за мной закрылась, мир вдруг стал пустым. Внутри остались голоса — два мужских, и один мой, который я сглотнула, чтобы он не сорвался звуком.

Коридоры встречали меня пустотой — слишком тихой после шагов, которые едва не настигли. Я шла быстро, но беззвучно, стараясь не думать ни о голосах за дверью, ни о собственном дыхании. Замок снова стал лабиринтом, и только один путь вел туда, где меня не ждали — но точно дождались.

Покои ведьм были всё такими же тесными и холодными, как время назад. Пять коек, стол, каменная скамья. Наши плащи сушились на спинках, как тени, которые не хотели падать на пол.

Я вошла — и поняла, что меня ждали.

Никто не поднялся. Никто не бросился с вопросами. Просто повернулись головы: Старшая от окна, Найра с края койки, две другие — от стола. В этих поворотах было больше испытания, чем в любой речи.

— Говори, — сказала Старшая.

Я не собиралась говорить. Я хотела принести ту тишину, в которой можно было не убивать. Но слова сами пошли — короткие, обрывочные, как шаги по льду: про его голос, про советника, про «не о страхе», про «не казнить словом», про «закрыто».

— Он… — я едва не сорвалась на имя. — Он не хочет крови. Он не будет поднимать старое и выставлять его на площадь. Он держит слово о мире всерьёз. Это… Это может быть шанс.

В комнате ничего не изменилось. Только взгляд Найры стал темнее — не от эмоции, от расчёта.

— Шанс, — повторила она. — Чей?

Я замолчала.

— Наш? — уточнила она. — Или его?

— Один мир уже строили на чьём-то «слове», — сказала Старшая. Голос у неё был тихий, как глубина. — И заплатили своими мёртвыми. Мы не строим мир на доверии. Мы строим мир на последствиях.

— Но если он не враг… — я всё ещё пыталась держать ту невесомую нить, что тянулась от двери умывальни. — Если он действительно…

— Он — правитель, — перехватила Найра. — Сегодня он скажет миру то, что миру нужно услышать. А завтра скажет другое, если мир изменится. Ты пришла с надеждой, Селин. Мы приходим с долгом.

Я почувствовала, как внутри ломается что-то легкое — то, что позволяло дышать. Я не была ребёнком, чтобы верить словам. Но я слишком давно не слышала ничего, кроме угроз.

— Ты не сделала того, что должна была сделать, — ровно сказала Старшая. Не обвиняя, как констатацию факта. — Значит, сделаешь позже. Музыка закончится — начнётся ночь. Ночь закончится — начнётся утро. В одном из этих часов ты выполнишь приказ.

— Он не… — слова застряли, как косточка. — Там был советник. Дверь. Я не могла…

— Ты могла, — сказала Найра. — Ты не захотела.

Сердце сделало лишний удар. Я сжала пальцы, чтобы оно не сорвалось в голос.

— Ты думаешь про него, — продолжила Найра так же спокойно, будто разбирала счёт. — А должна думать о ребёнке.

Этого удара я не выдержала. Воздух стал острым. Я кивнула — медленно, чтобы не выдать дрожь.

Старшая отступила от окна.

— Сегодня ты не вошла, — сказала она. — Завтра войдёшь. Двери не исчезают от того, что их не открывают. Они ждут. Ты — тоже.

— Когда? — спросила я.

— Когда скажут, — ответила она. — И без надежды.

Я опустила взгляд. На столе лежал чей-то нож для трав — тонкий, с чистым лезвием. Чужая сталь всегда кажется честнее своей.

— Отдыхай, — сказала одна из ведьм у стены, впервые за вечер. Голос у неё был хрипловатым, усталым. — Завтра будет длинный день.

Я не ответила. Села на край койки, положила плащ на колени — как щит, через который всё равно проходит стрела. За окном скрипнула ветка, и запах сырости просочился внутрь. Я закрыла глаза — не чтобы спать, чтобы не видеть дверь, которой здесь не было.

Я думала о сыне. О его руке в сером пледе. О том, как он сжимает пальцы во сне — будто ищет меня в темноте. Если я спасу одного — предам другого. Если спасу мир — потеряю дом. Если спасу дом — возможно, не будет мира.

Я сделала вдох. Он вышел острым.

Ты — нож. Не сердце.

Но ночью сердце всегда слышнее.

И я поняла: ведьмы держат не за руку. Ведьмы держат за горло.

Кайрен Ардэлл

Ночь не хотела отпускать. Я сидел у потухшего камина, но не мог ни уснуть, ни заглушить мысли. Тишина и каменные стены давили сильнее, чем дневной шум. Казалось, весь замок, даже стража за дверями, перешёл на шёпот. Всё угомонилось — кроме меня.

Она жива.

Эти два слова разрывали сознание, как слишком яркий свет в темноте. Если бы она осталась мертвой в моих воспоминаниях, мне, возможно, удалось бы продолжать этот выбранный, выверенный путь. Но теперь — что я должен чувствовать? Облегчение? Боль? Вину? Радость? Я не имел права ни на что из этого. Не сейчас. Не в этот день.

Потому что я женюсь.

Не на ней.

Я связал себя узлом ради мира. Ради кланов, ради остановленной крови, ради нового будущего для всех, кроме себя. Я повторял, что личное — меньше общего, что чувства можно спрятать под камень, если так требует долг. Я был готов. Действительно был.

Пока не увидел ее живой.

Пока не встретил тот взгляд — незнакомый, чужой, но всё такой же настоящий. Он пронзил, не оставив мне права на притворство. Я думал, что похоронил любовь вместе с её именем. Оказалось — я похоронил только самого себя.

Лайриса… Она не виновата. Она — олицетворенный порядок. Красота без тепла. Ум без сердца. Я мог бы править с ней. Строить, удерживать, заключать союзы. Мы были бы идеальной парой для хроник — но пустой для жизни. Я знал это и раньше, но принял. А теперь каждое её слово, каждый будущий шаг рядом казался мне звуком захлопнувшейся решётки.

И