Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Деверь тоже замер и тоже смотрел на меня, не дыша. Я не знаю, сколько мы так просидели, пялясь друг на друга, как вдруг он резко наклонился и…

О Боже! Его губы жёстко и решительно коснулись моих губ…

Глава 37. Растерянность...

Чужие губы коснулись моих сперва жёстко и требовательно, будто Евгений Петрович имел полное право меня целовать. А потом... потом напор внезапно исчез, поцелуй стал мягче, движения стали неуверенными, будто мужчина вдруг испугался собственной дерзости и теперь не знал, как дальше поступить. Этот резкий переход от жёсткой требовательности к испуганной неуверенности окончательно лишил меня способности здраво мыслить.

Я чувствовала, что не могу отстраниться, что хочу этого поцелуя больше всего на свете, но при этом благоразумие вопило: подобное нужно прекратить и немедленно. Мои руки, которые всё ещё безвольно висели вдоль тела и которые я отчаянно хотела поднять, чтобы зарыться пальцами в его волосы, заледенели. И я вцепилась пальцами в край сиденья, чтобы ни в коем случае не позволить им действовать.

Наконец, Евгений Петрович отстранился, после чего очень резко пересел на сиденье напротив и странным образом посмотрел мне в глаза. В глубине его взгляда мелькнуло искреннее ошеломление, будто он и сам не ожидал от себя того, что сейчас сотворил, будто этот поцелуй оказался просто ошибкой, совершённой им по воле непонятных чувств.

Не выдержав, аристократ тут же отвернулся к окну и замер, всеми силами изображая полное спокойствие, будто ничего не случилось. Только напряжённые плечи, которые он не мог расслабить, выдавали его истинное состояние, да ещё сжатые в кулаки пальцы, которые он поспешно спрятал в карманы пальто. Я же сидела, прижимаясь спиной к спинке кареты, и смотрела прямо на него, не веря в реальность происходящего.

Тишина в экипаже стала почти осязаемой, нарушаемая лишь мерным цоканьем копыт по мостовой да редкими возгласами прохожих за окном.

Может, мне показалось? Может, это был сон наяву, порождённый моим воспалённым воображением? Или я уже окончательно схожу с ума, и теперь меня преследуют галлюцинации? Прямо-таки просилось на язык: «Это вы в реальности меня сейчас поцеловали или у меня уже глюки?»

Но я не успела и рта открыть, потому что в тот же миг карета резко затормозила, и снаружи раздался голос кучера:

— Приехали.

Евгений Петрович поспешно выскочил наружу, даже не взглянув в мою сторону. Потом он протянул мне руку — формально, вежливо, — и я вцепилась в неё, чтобы комфортно спуститься вниз. При этом мои пальцы дрожали, а губы всё ещё горели от его прикосновений.

Выпрыгнув из кареты, я подняла голову и замерла. Мы стояли перед домом Марьи и Афанасия. Даже в полумраке я узнала покосившиеся ворота, утоптанную дорожку, ведущую к крыльцу. Как быстро добрались!

Однако я не спешила уйти и повернулась к Евгению Петровичу. Он по-прежнему на меня не глядел, взгляд был устремлён куда-то в сторону — куда угодно, только не на меня. Что с ним? Настолько сожалеет?

Меня захлестнула злость. Значит, поддался порыву и теперь не знает, как это объяснить? Может, ему противно? По старой памяти именно с отвращением он всегда смотрел на местную Катерину, и, видимо, старые привычки никуда не делись. А я, дура, на мгновение позволила себе поверить, что ему нравлюсь.

— Значит, брать ответственность за свои действия вы не собираетесь? — процедила сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает обида, смешанная с разочарованием и горечью.

Евгений Петрович резко поднял взгляд, и в его глазах я увидела абсолютную дезориентированность — такую непривычную и неожиданную для этого всегда самоуверенного и всё держащего под своим контролем человека. Боже, куда делся тот гордый аристократ, который за словом в карман никогда не лез и который, казалось, знал ответы на любые вопросы? Передо мной будто стоял растерянный мальчишка, не знающий, что сказать и как оправдать свой поступок. От этого беспомощного вида мне стало даже смешно.

— Я… — начал Евгений Петрович, запнулся, провёл рукой по волосам, что выдало его волнение ещё сильнее. — Я…

Но чужой глухой голос прервал его, не дав договорить:

— Госпожа Катерина, этот проходимец чем-то обидел вас?

Я вздрогнула и обернулась.

У ворот стоял Афанасий. Лицо его было мрачным, кулаки сжаты до побелевших костяшек, а в глазах горел огонь гнева. Будто он готов был разорвать аристократа голыми руками на части, не спрашивая ни о каких причинах. Видимо, услышав шум подъехавшей кареты, он вышел на крыльцо, и теперь его крупная фигура заграждала проход.

За спиной Афанасия стоял Тимоша. В его глазах тоже пылал огонь — такой же, как у названого отца, только ещё более отчаянный.

— Вы снова обижаете госпожу? — выкрикнул мальчишка звонко и зло. — Я больше не позволю!

Афанасий нахмурился ещё сильнее и сделал шаг вперёд.

— Снова? — переспросил он, и голос его прозвучал угрожающе. — Вы и раньше госпожу обижали?

Он двинулся к Евгению Петровичу, и тот невольно отступил назад. На миг мне показалось, что высокомерный аристократ, владелец лучшей мануфактуры во всём княжестве, человек, перед которым трепетали даже чиновники, сейчас попросту струсит перед простым крестьянином. На его лице промелькнуло что-то неуловимое — смесь удивления и ещё большей растерянности, — и он не нашёл ничего лучше, чем сделать ещё один шаг назад, будто доказывая этим свою вину передо мной.

Пора было вмешаться, пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Афанасий, всё в порядке, — сказала я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно. — Евгений Петрович ничего такого не сделал. Идите в дом, мне нужно с ним договорить.

— Вы дрожите, госпожа, — заметил Афанасий, не сводя глаз с Евгения Петровича. — Вы очень бледная, и если этот человек…

— Я сказала, всё в порядке, — повторила я твёрже, делая шаг между ними, чтобы разрядить обстановку. — Правда. Тимоша, ты тоже иди в дом.

Мальчишка не сдвинулся с места. Он смотрел на Евгения Петровича с такой ненавистью, что мне стало по-настоящему тревожно.

— Я не оставлю вас с ним, госпожа, — выпалил он, и в голосе его зазвенели слёзы. — Этот человек плохой. Я помню, как вы плакали из-за него ещё тогда, в господском доме.

Я замерла, понимая, что у Тимоши для этого точно есть основания. Евгений Петрович громко сглотнул, подтверждая,